Дьяволы (The Devils)

Матушка Беккерт провела большую часть своей жизни в тишине, и еще больше — при тех или иных экстремальных температурах. Неся слово Спасительницы в темные уголки мира за краями карт. В душные джунгли Африки и в горы Норвегии, где снега никогда не таяли, да, даже в Новгород, где она купалась в ледяных водах реки к изумлению местных жителей, и просила их на их родном языке принести еще льда. Жара очищала тело, холод обострял разум. Чем сильнее были телесные неудобства, тем чище становилась ее вера.

— Я привыкла к суровой погоде, — сказала она. — О? Откуда же вы приехали? — Из Англии. — Мне так жаль. — Не вините их, они просто не знают ничего лучшего. А вы? — Из Александрии. — Вы не похожи на александрийца.

Он улыбнулся, блеснув серебряным зубом. — Я дворняга. Никакие двое из моих прадедов и прабабок не были из одной страны. Я отовсюду и ниоткуда. — И чем же вы занимаетесь, будучи отовсюду и ниоткуда?

— Немного тем. Немного этим. — Он протянул руку; его ногти, казалось, были аккуратно подпилены пилочкой. — Меня зовут Карузо.

Она внимательно посмотрела на его руку, затем на улыбку. Несомненно, он считал себя совершенно уникальным случаем. Как и большинство людей. Но она видела его насквозь. Большинство людей одинаковы, если содрать с них внешние слои. — Но я полагаю, у вас есть и другие имена, — сказала она.

Он улыбнулся чуть шире. — Когда приходится. Она крепко пожала его руку. — А я всегда матушка Беккерт. — Немка? — Если бы вы размотали мои кишки, вы бы обнаружили на них клеймо: «Отлито в Швабии».

— Как лучшие доспехи. — Но сделанные из более жесткого материала. — Надеюсь, ваши внутренности не выставят на всеобщее обозрение! Матушка Беккерт фыркнула и снова отвернулась к окну. — Посмотрим.

Карета ползла через узкую площадь, раскаленную как печь, суетливую как скотобойня и мерзкую как сортир. С одной стороны находился расписной загон, набитый лицензированными нищими, и липовый помост для публичных наказаний, на котором стайка детей сжигала набитые соломой чучела эльфов под одобрительные крики зевак. С другой стороны в огромном количестве высыпали проститутки, выпячивая накрашенные губы и выставляя загорелые конечности под полуденное солнце.

— Я бы не подумала, что это возможно, — пробормотала она, — но проституток здесь, кажется, стало еще больше, чем когда-либо. — Вы не одобряете проституток? — спросил он с намеком на улыбку.

Возможно, он просто ошибся на ее счет. Но также возможно, что он насмехался над ней. Сама по себе матушка Беккерт давным-давно распрощалась с любым тщеславием, но насмехаться над священником — значит насмехаться над Верой, а насмехаться над Верой — значит насмехаться над Богом, и подобные вещи следовало рубить на корню. Она поймала его взгляд и смотрела ему прямо в глаза, не моргая и не отводя взора. Точно так же, как когда-то она смотрела в глаза обвиняемым, словно уже видела истину внутри и лишь желала получить ее подтверждение.

— Моя мать была проституткой, — сказала она. — И, судя по всему, очень хорошей. А еще — очень хорошей матерью. Глуп тот, кто судит человека только по его профессии. Подобно оспинам на жертве чумы, проститутки — это симптом, а не сама болезнь. Они лишь отвечают на желание. Именно масштабы этого желания, этой болезни, меня и беспокоят. Особенно здесь, в Святом Городе, среди руин древнего Карфагена, в тени тысячи церквей, в пределах эха их благословенных колоколов, где все взоры должны быть обращены к небесам. — Она подалась к нему, по-прежнему не отрывая взгляда от его глаз, не моргая и не отводя взора. — Скажите мне, мастер Карузо: какой единственный грех не может простить Спасительница?

Он начал выглядеть слегка неуютно, что говорило в пользу его выдержки. Большинство пробормотали бы свои извинения гораздо раньше и держали бы рот на замке до конца поездки. — Ну, признаюсь, я не теолог...

— Человек, который «немного и то, и это», должен быть еще и немного теологом, не находите? Спасительница может простить любой проступок, в котором честно раскаялись и который искупили. Что делает нечестность единственным преступлением, не подлежащим прощению. — Она оскалила зубы, выплюнув следующее слово: — Лицемерие, мастер Карузо. Притворство, будто вы нечто лучшее, более благородное, более святое, чем вы есть на самом деле... несомненно, наихудшая из всех форм нечестности. Именно это я и не одобряю.

Затем последовало молчание. Она позволила ему затянуться, пока не убедилась, что насмешек больше не предвидится. — Так скажите мне. Что привело человека «отовсюду и ниоткуда» в Святой Город? — Хотя у нее уже были свои подозрения.

— О, ну... — Он достал письмо и поднял его. Хорошая бумага и огромная печать из алого сургуча с оттиском скрещенных ключей Папства. — За мной послали. Сама Ее Святейшество.

— Возможно, вы и приглашены Ее Святейшеством, — сказала матушка Беккерт, — но встречаться вы будете с кардиналом Жижкой.

— С Главой Земной Курии? — Он моргнул. Испуганный и взволнованный одновременно. Более испуганный и более взволнованный, чем если бы встреча была с самой Папой, что говорило о многом, и ни о чем хорошем. — В письме упоминается замена кого-то, но... не сказано, кого именно. — Жижка всегда обожала свои тайны. — Вы знакомы с Ее Высокопреосвященством?

— С тех пор, как мы были девочками. Мы делили келью в семинарии. — Старые подруги, стало быть?

Матушка Беккерт усмехнулась. Смеялась она нечасто, но это было уж слишком забавно. — Мы презирали друг друга с того самого момента, как встретились. И восхищались друг другом. Потому что каждая из нас является всем тем, чем не является другая. Но мы обе знаем: то, чем является другая, совершенно необходимо Церкви. Жижка подобна морю. Вечно голодная, никогда не знающая насыщения. Всегда текучая, податливая, приспосабливающаяся, коварная, как прилив. Если ее принципы встанут у нее на пути, она придумает новые.

Карузо сглотнул. Возможно, его шокировало то, с каким пренебрежением отзываются о самой могущественной женщине Европы. — Полагаю, она политик... — В этом ее дар и ее проклятие. — А вы, значит, иная?

Она снова пригвоздила его взглядом. Тем самым, которым когда-то смотрела на осужденных, оглашая приговор. — Я — скала, о которую разбивается вода. В этом мой дар. — Она сделала долгий вдох. — И мое проклятие.

— С годами... море источит скалу. — О, мне это прекрасно известно. Жижка послала и за мной тоже. — Она извлекла собственное письмо двумя пальцами и подняла его. — В качестве замены.

— Замены кому? — В своем нетерпении акцент Карузо слегка смазался. Неужели под ним улавливался намек на нечто приземленное и немецкое? — Она не сказала. Но я могу догадаться. Она хочет, чтобы я вернула свой старый бенефиций. Часовню. В Небесном Дворце.

Карузо нахмурился. — Сомневаюсь, что в часовне найдется применение моим талантам.

— Вы можете удивиться. — Матушка Беккерт сделала долгий вдох. Она рассталась со своим страхом вместе с тщеславием, но всё еще колебалась, прежде чем назвать ее. Словно до тех пор, пока слово не произнесено, этого можно было избежать, но будучи названным, оно становилось неизбежным. — Это Тринадцатая Часовня, — мягко произнесла она, уже зная, как он ответит.

— Разве в Небесном Дворце не двенадцать часовен? Двенадцать часовен для Двенадцати Добродетелей.

Матушка Беккерт улыбнулась тому, что оказалась абсолютно права; она откинулась на спинку сиденья и позволила тряске кареты укачивать себя. — Возможно, вы знаете «немного того» и «немного этого», мастер Карузо. Но что касается добродетели... — Она снова перевела взгляд на толпы за окном. На паломников. И на проституток. — Вам предстоит еще очень многому научиться.