Страница 116 из 127
Телевизионщики, подготовившись к передаче, жевали маслины, время от времени поочередно прикладываясь к большой плетеной бутыли.
Мун услышал на соседнем балконе голоса. Ведущий что-то закричал, автобус подъехал к самой гостинице. Вмонтированный в крышу стальной стержень с операторской люлькой быстро пошел вверх. Мимо Муна мелькнула прилипшая к камере голова в красном помятом берете. Он заглянул в прорезь тента. За черным фраком министра и пепельным мундиром генерала Дэблдея виднелся кусочек голой спины и золотые, красные, синие диагональные полосы купальника. Потом Мун увидел в руке министра микрофон, тот что-то сказал телезрителям, над головами стоявших на балконе высоких гостей поднялась загорелая женская рука с огромным букетом и приветственно замахала. Снизу поднялся прибой ликующих криков, автобус отъехал, операторы принялись за панораму пляжа с живописной толпой и моря, давая высоким гостям время надеть купальники и спуститься вниз.
В ту минуту, когда те, встреченные новым взрывом ликования, сбросили халаты, солнце окончательно зашло за тучи. Фотографы, чертыхаясь, быстро сменили объективы, министр, придерживая Куколку за талию, вприпрыжку побежал к воде, за ним остальные высокие гости.
Муну бросилась в глаза любопытная деталь: среди участников представления не было ни одного местного жителя.
Оркестр заиграл попурри из опереточных мелодий; над стоявшими близко от берега военными катерами рассыпались огненные веера фейерверка. И тут пошел дождь. Гости, торопливо окунувшись, бросились обратно в гостиницу. Одна только Куколка не спешила. Стоя по колено в воде, она продолжала позировать. Дождь усилился. У министра, до сих пор терпеливо выжидавшего, пока киноактриса соизволит приступить к главному пункту программы, лопнуло терпенье. Он схватил ее за руку и потащил в воду. Внезапно набежавшая тяжелая волна захлестнула их обоих. До Муна донесся отчаянный крик, Куколка исчезла под водой. Сбежавшиеся корреспонденты заслонили место происшествия от Муна. Когда они расступились, он увидел генерала Дэблдея, бредущего к берегу с Куколкой на руках. Она билась в истерике, по лицу стекали черные ручейки туши. Журналисты и кинооператоры, пятясь задом, снимали на ходу генерала и его ношу.
Ведущий закричал и бросился к монитору выключить рубильник. Стрекот телевизионных камер умолк — несчастный случай не укладывался в передачу, которая должна продемонстрировать царившее в Панотаросе благополучие. Но для иностранных репортеров происшествие со знаменитой киноактрисой было настоящим подарком. Одни устремились к телефону, другие бросились к генералу, все еще не выпускавшему из рук бившуюся в судорогах Куколку. Людской клубок скрылся за углом гостиницы, через минуту коридор наполнился топотом ног и возбужденными голосами. Дверь соседней комнаты захлопнулась, в нее забарабанили кулаками. Потом Мун услышал нечто похожее на свалку — это американские автоматчики оттесняли не в меру любопытных журналистов к лестнице.
Возня в коридоре на несколько минут отвлекла внимание Муна от пляжа. Когда он снова посмотрел вниз, берег был почти пуст. Телевизионный автобус уехал, тореадоры, танцовщицы и пожилые крестьяне исчезли со сцены, словно проглоченные люком. Только музыканты продолжали играть под струями проливного дождя, смешные и трагические, как оркестр океанского лайнера, уходящего в пучину под звуки государственного гимна. Но вот и они, пряча на ходу саксофоны и гитары, вскочили в свои автобусы. В громкоговорителях загудел постепенно стихающий рокот моторов, потом в них не было ничего, кроме тяжелого шума моря и надрывного хлеста дождя.
И тогда на берег вышел настоящий народ Испании. Людей было очень много, больше, чем жителей в Панотаросе. Мун увидел теперь незнакомые суровые лица. Крестьяне и рыбаки окрестных селении вместе с панотаросцами шагали по превратившемуся в грязную лужу пляжу. Впереди шел священник, которого Мун видел вместе с падре Антонио у генерала. Люди шли молча, шли упрямо сквозь ливень и, только дойдя до самой кромки, которую захлестывали свинцовые волны, остановились. Они стояли лицом друг к другу — бушующее Средиземное море и молчаливый народ Испании, понимая друг друга без слов в этот день скорби и гнева.
По балкону забарабанили косые струи, от которых не спасали ни навес, ни тент. Грубая шерсть пиджака мгновенно впитала тяжелые капли. За несколько минут Мун промок насквозь и все-таки не двинулся с места. Перед его глазами вставала фотография: Гвендолин Шривер вместе с матерью и братом в глиссере хозяина гостиницы Девилье. Мун вспомнил рассказ рыбака Камило о почти шизофренической водобоязни Гвендолин. Не знай Мун, что Куколка является превосходной пловчихой, ее истерику можно было бы объяснить только подобным образом. А что, если…
Кто-то стучал в его дверь. Это оказался майор Мэлбрич. На этот раз от присущей ему хмурости не осталось ни следа.
— Мистер Мун, генерал Дэблдей просит вас спуститься в холл, — объявил он с самой любезной улыбкой. — Сейчас генерал сделает представителям прессы чрезвычайно важное сообщение, которое касается также и вас.
Мун скинул мокрый пиджак, надел сухую сорочку и через несколько минут присоединился к собравшимся внизу журналистам. Холл казался каким-то непривычным. Мун замедлил шаг, пытаясь понять, откуда у него чувство отчужденности. Дело было вовсе не в том, что полуобнаженных пляжниц сменили корреспонденты со своими магнитофонами, фотоаппаратами, портативными машинками и прочим арсеналом современного журналиста. Не в том, что после облака парижских духов здесь сейчас стоял едкий дым трубок, сигарет и сигар. И даже не в том, что вместо неторопливости, свойственной проводящим свой отпуск людям, в самом воздухе ощущался зуд лихорадочного ожидания. Не хватало существенной детали, к которой Мун успел привыкнуть за эти дни. Само кресло рядом со входной дверью стояло на месте, но вместо сержанта Милса в нем сейчас сидел бородатый юнец хемингуэевского типа и яростно дубасил по клавишам пристроенной на коленях машинки.
В стеклянную дверь стучал дождь, она была словно задернута пенным занавесом, сквозь который проглядывало темное небо. Такие же полусумерки царили в холле — горело только несколько люстр.
Заметив среди журналистов полковника Бароха-и-Пиноса, Мун направился к нему, но поговорить с ним так и не успел. На лестнице появился генерал Дэблдей, успевший сменить промокший парадный мундир на сухой. Остановившись на пятой снизу ступеньке, он обратился к корреспондентам как бы с некоторого пьедестала — не слишком высокого (дабы подчеркнуть свою демократичность), но все же достаточного, чтобы эффектно возвышаться над жаждущей сенсаций толпой. Мун лишний раз отметил его непревзойденное искусство дымовых завес. Едва ли хоть один из собравшихся здесь опытных волков западной прессы, зная, что рискует пропустить сенсационное сообщение, а с ним и свое положение в редакции, отважился бы покинуть холл ради заливаемого проливным дождем пляжа, где происходила молчаливая демонстрация протеста.
— Леди и джентльмены! — начал генерал, но лишь для нарочитой паузы, долженствующей накалить ожидание до предела. — Банкет в замке маркиза Кастельмаре отменяется, тем более что Эвелин Роджерс не сможет украсить его своим блистательным присутствием. Она нуждается в полном покое. Случай во время купания, который встревожил всех нас, был вызван сердечным приступом. Это у нее, конечно, не в первый раз — сами понимаете, как нелегко быть в наше время знаменем Америки, особенно такой хрупкой женщине…
— По-моему, она скорее полная, — громко шепнула за спиной Муна американская журналистка.
— Только выглядит! — По акценту и голосу Мун узнал француза с гастонской бородкой. — В действительности худа, как щепка.
Кто-то из окружающих хихикнул. Обманутая надежда услышать обещанное чрезвычайно важное сообщение грозила выродиться в ядовитый юмористический обстрел.
— А я-то думал, что вам, генерал, хватит ума придумать гигантского кальмара, который пытался утащить Куколку на дно морское! — заметил сидевший рядом с Муном англичанин.