Точка Немо

— Твою мать, — сказал Томас, выскочив на палубу. У него в руках был ноутбук, экран мигал. — Это гидрофоны. Сигнал идёт со всего дна сразу. Не точка, а площадь в километры.

Гул длился непрерывно. И в нём был ритм. Медленный. Очень медленный. Как будто огромное сердце билось где-то там, в четырёх километрах под нами.

— Оно дышит, — прошептал Леблан. — Оно всегда дышало. Просто мы не слушали.

В ту ночь я не спал. Лежал в каюте, слушал гул, проникающий сквозь корпус, и думал о Лавкрафте. О том, как он писал про город с неевклидовой геометрией. Про спящего бога, который ждёт своего часа. Про то, что, когда звёзды сойдутся, он проснётся.

Утром мы пошли вниз.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Спуск на батискафе, штука не для слабонервных. Залезаешь в стальной шар диаметром два метра, люк задраивают, и ты остаёшься один с двумя другими людьми. Связь с поверхностью, только оптиковолоконный кабель и голос Томаса в наушниках, который с каждой минутой звучит всё тише.

Со мной были Леблан и Макс. Мы сидели в тесноте, пристёгнутые ремнями, и смотрели в иллюминаторы. Сначала вода была синяя, потом синяя стала темнеть, потом стала фиолетовой, а потом наступила тьма. Абсолютная, густая, как дёготь, та самая, что казалась нам чёрной с поверхности.

— Глубина сто метров, — голос Макса был спокоен, но я видел, как он сжимал подлокотники. — Двести. Пятьсот. Включаю прожекторы.

Жёлтый свет резанул темноту. За стеклом клубилась какая-то взвесь, миллиарды микроскопических частиц, медленно кружащихся в холодном танце.

— А где рыбы? — спросил я.

— Ничего нет, — ответил Леблан. Он прильнул к своему иллюминатору, почти касаясь стекла носом. —Я сорок лет работаю в океане. На любой глубине есть жизнь. Даже в Марианской впадине, даже у чёрных курильщиков, где температура под четыреста градусов. А здесь, пустота. Полная стерильность.

— Но эта взвесь… — начал я.

— Геология, — отрезал Леблан, не оборачиваясь. — Тончайшая взвесь базальтовой пыли. Течения поднимают её со дна. Ничего живого. Просто камни, перемолотые в муку.

— Тысяча метров, — сказал Макс. — Аномалия магнитного поля. Под нами огромная масса металла.

— Космический мусор?

— Нет. Слишком много. Спутники, это мелочь. Здесь что-то другое.

Мы опускались дальше. Два километра. Три. Четыре.

Гул, который мы слышали наверху, здесь, в толще воды, стал не просто слышен, он стал осязаем. Низкая, вибрирующая нота, от которой закладывало уши и начинала кружиться голова.

— Четыре двести, — голос Макса дрогнул. — Дно.

— Сбавь скорость.

Батискаф замедлился. Прожекторы шарили в темноте.

Мы коснулись грунта мягко, подняв облако ила. Подождали пока он осядет, затем Макс включил прожекторы на полную.

И мы увидели.

Сначала мне показалось, что это просто скальные выходы. Но чем дольше я смотрел, тем отчётливее понимал, природа так не умеет. Из ила торчали глыбы, и в их очертаниях угадывались прямые углы. Не абсолютно прямые, как у стен, а словно бы оплывшие, искажённые, но всё же углы. Ровные линии тянулись в темноту, теряясь за пределами света.

— Это базальт, — неуверенно сказал Макс. — Тектоника. Могло так сложиться.

— Посмотри туда, — Леблан ткнул пальцем в стекло. — Видишь этот выступ? Он похож на угол. А теперь посмотри на тот, слева. Он острый. Но если приглядеться, он тупой. Понимаешь? Это не может быть. Один и тот же угол не может быть одновременно острым и тупым.

Я смотрел и не верил глазам. Луч прожектора скользил по камням, и действительно: линии вели себя странно. Они сходились там, где должны были расходиться, и расходились там, где должны были сходиться. Глаз соскальзывал, мозг отказывался выстраивать перспективу.

— Неевклидова геометрия, — прошептал Леблан. — Как у Лавкрафта. Город, построенный по законам, которых мы не знаем.

Мы двинулись дальше, лавируя между каменными глыбами. И тут прожектор выхватил из темноты что-то другое.

Металл.

Ржавый, изъеденный, покрытый наростами. Но явно рукотворный. Часть обшивки с люком, на котором ещё угадывались буквы, кириллица.

— А вот и кладбище, — сказал Макс.

Обломки спутников, фермы солнечных батарей, сферические модули, двигатели. Они лежали среди каменных руин, как жертвоприношения у подножия древнего алтаря.

— Их сотни, — голос Леблана стал тихим. — Но посмотри на камни. Это не просто груда. Это планировка. Улицы. Площади.

Я всматривался, и чем дольше смотрел, тем отчётливее видел то, что видел он. Камни образовывали структуру. Разрушенную, полузасыпанную илом, но структуру. Башни, упавшие колонны, арки.

И вдруг гидроакустик на поверхности заорал в наушниках. Томас, никогда не терявший присутствия духа, теперь кричал так, что динамик захлебнулся:

— Объект! Со дна! Большой! Поднимается быстро! Уходите! Уходите, мать вашу!

— Всплытие! — заорал я. — Макс, сбрасывай балласт! Живо!

Балласт ушёл мгновенно. Батискаф рванул вверх, прижав нас к креслам. Но мы успели увидеть.

Из-под каменных руин, из тьмы, куда не добивали прожекторы, поднималось что-то.

Я не могу это описать. Не потому, что боюсь, а потому, что язык не приспособлен для такого. Это была не форма, скорее отсутствие формы. Сгусток тьмы, который заслонил собой всё дно, он не имел чётких границ. Он рос, ширился, и в нём угадывалось движение, медленное, текучее, словно там, внутри, ворочались слои реальности. Свет прожекторов уходил в эту черноту и не возвращался.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное, когда я понял, что оно смотрит на нас. Не глазами, их не было. Просто в какой-то момент я осознал, нас видят. И в этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Только бесконечное, ледяное равнодушие существа, которое существовало до появления человека и будет существовать после того, как от человека не останется ничего.

А потом удар.

Сила, швырнувшая батискаф в сторону, была чудовищной. Нас закрутило, свет погас, динамики взорвались треском. Когда аварийные системы включились, мы были уже на полпути к поверхности.

Всплыли через два часа. Команда вытаскивала нас на палубу. Я лежал на палубе, смотрел в серое небо и пытался понять, жив я или нет.

Леблан сидел рядом. Он не двигался. Просто сидел и смотрел в одну точку. Губы его шевелились.

— Арманд, — я тронул его за плечо. — Ты как?

Он повернул голову. Глаза у него были пустые, не испуганные или не безумные, а именно пустые. Как будто кто-то вошёл внутрь и выключил свет.

— Оно сказало, — прошептал он. — Ты пришёл. Я ждал. Скоро я проснусь.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

В ту ночь я не мог уснуть. Гул в голове стал громче. Я ходил по каюте, пил виски, но проклятая вибрация не унималась. Около трёх ночи я решил проведать Леблана.

Его каюта была заперта. Я постучал, никакого ответа. Дёрнул ручку, заперто изнутри. Тогда я позвал Томаса, и мы вместе высадили дверь.

Леблан сидел за столом, спиной к нам. Перед ним лежал раскрытый дневник, ручка валялась на полу. Я окликнул его, он не пошевелился. Я подошёл и тронул за плечо.

Он медленно завалился набок и сполз со стула. Я успел подхватить его, уложить на пол, но сразу понял, поздно. Тело уже холодное.

Но не это заставило меня отшатнуться. Я посмотрел ему в лицо, и увидел то, что не забуду никогда. Глаза Леблана были открыты. Они смотрели в потолок. И в них не было ужаса, не было боли, в них было что-то другое. Он улыбался. Тонкой, блаженной улыбкой человека, который наконец-то услышал то, что ждал всю жизнь.

— Господи, — выдохнул Томас и перекрестился.

Я взял со стола дневник. Последние страницы были исписаны мелким, нервным почерком. Чем ближе к концу, тем больше строки становились похожи на судорогу.