Страница 1 из 3
Точка Немо
Посвящается памяти великого мифотворца
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Последние пять лет я просыпаюсь и смотрю в потолок. Минуту, две, иногда дольше. Потом встаю, иду в ванную, бреюсь, завтракаю, иду в кабинет, смотрю на географическую карту. Карта — это проблема. Я изъездил всё, что можно. Если есть гора, я на ней был. Если есть пустыня, я через неё прошёл. Если есть племя, которое ещё не знает, что такое пластик, я с ними пил какую-то дрянь из какой-то посуды.
В пятьдесят три понимаешь простую вещь, мир — он маленький. Очень маленький. Я часто сижу в своём кабинете на Лонг-Айленде, пью виски, смотрю на коллекцию трофеев и чувствую только одно, тоску. Тягучую, как патока. От которой не спрятаться, не убежать, не заесть таблетками.
В ту ночь я тоже пил. Бутылка «Макаллана» 25-летней выдержки, кожаное кресло, тишина, только часы тикают. И вдруг телефон.
Я глянул на экран. Высветилось: Леблан.
Арманд Леблан, мой старый знакомый, океанограф. Мы не виделись лет восемь. Он из тех людей, которые живут наукой настолько, что забывают дышать. Последний раз я слышал о нём, когда он пытался доказать, что на дне Марианской впадины есть следы древней цивилизации. Над ним тогда смеялись.
— Ричард, — голос в трубке был странный. Не пьяный, не испуганный, а такой, будто человек только что проснулся и никак не поймёт, где он. — Ты один?
— Арманд, ты знаешь который час?
— Послушай. Просто послушай. Ты знаешь, где находится Точка Немо?
Я подошёл к карте на стене. Палец сам нашёл. Южная часть Тихого океана. Между Чили и Новой Зеландией. Синева там на картах тёмная, почти чёрная.
— Полюс недоступности. Самое одинокое место.
— Точно, хорват Лукатела вычислил её в девяносто втором. Ближайшая земля, в двух с половиной тысячах миль, — продолжил Леблан. — А ближайшие люди, не на земле. Они на орбите. Астронавты на МКС, в четырёхстах километрах над головой.
— И что?
— А то, что в девяносто седьмом там записали звук. Самый громкий подводный звук в истории. Назвали «Блуп». Потом сказали, айсберг треснул. Удобно, да?
Я помнил эту историю. Что-то в океане издало звук такой мощности, что его зафиксировали датчики на расстоянии пяти тысяч километров друг от друга.
В комнате было тихо, только виски покачивалось в стакане.
— А ты Лавкрафта читал? — вдруг спросил Леблан.
— В юности.
— Помнишь «Зов Ктулху»? Там город на дне, Р'льех. Лавкрафт в двадцать восьмом году дал его координаты в своем рассказе. 47°9′ южной широты, 126°43′ западной.
Я глянул на карту. Палец сам сдвинулся чуть западнее, и чуть севернее.
— Точка Немо — 48°52′ южной, 123°23′ западной, — сказал я. — Расстояние — пара сотен километров. В масштабах океана это плюс-минус.
— Вот именно! Слушай, — голос Леблана стал тише. — Я десять лет изучал спутниковые снимки этого района. Гравитационные карты. Там, на дне, под четырьмя километрами воды и под слоем осадков, есть структура. Огромная. И имеет правильную геометрическую форму. Я поставил стакан. Рука чуть дрогнула.
— И ты хочешь…
— Я хочу, чтобы ты дал денег. И поехал со мной. У меня есть батискаф. Есть команда. Есть разрешение от Чили на геологические исследования. Но мне нужен кто-то, кто не струсит, когда увидит то, что там внизу. А ты не струсишь, Ричард. Тебе уже всё равно, я же знаю.
Я глянул в окно. Там была ночь, фонари горели, где-то вдалеке гудела машина. Обычная жизнь обычных людей. А на другом конце провода стоял человек, который предлагал мне пойти на дно океана, чтобы проверить, не врал ли писатель ужасов столетней давности.
— Когда выходим? — спросил я.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Три месяца ушло на подготовку. Судно называлось «Одиссей». Шестьдесят метров, научно-исследовательское, обветренное и прочное, точно полярный ледокол, прошедший не один десяток зим.
Капитан, Ян ван дер Меер. Голландец. Лет шестьдесят. Молчаливый, сухой, с лицом, которое, кажется, никогда не улыбалось. Он тридцать лет ходил в шторма и, судя по взгляду, ничего хорошего в океане не видел.
Штурман, Томас Райли. Ирландец. Полная противоположность капитану, балагур, весельчак, с вечно мокрыми от смеха глазами. Он мог вести судно по звёздам, если сломается навигация, и при этом травить байки про русалок и кракенов.
Младший Райли, Макс. Брат Томаса, инженер, пилот батискафа. Взлохмаченный, вечно в масле, гений, который чувствовал технику, как собака чувствует страх. Он мог постучать по приборной панели и сказать: «Завтра умрёт правый дизель». И правый дизель умирал ровно в срок.
И Леблан. Арманд за эти месяцы изменился. Он похудел, осунулся, почти не выходил из каюты. Стены там были завешаны картами, графиками, фотографиями со спутников. И ещё, репродукциями из старых книг. Лавкрафт, конечно. Рисунки затонувших городов, монстров с щупальцами, странных символов.
Я зашёл к нему за день до отплытия. На столе лежала какая-то рукопись, исписанная мелким, нервным почерком.
— Что это?
— Записи, — он поднял на меня глаза. Под ними были тёмные круги. — Я нашёл все письма Лавкрафта. Знаешь, он боялся засыпать. Потому что во сне к нему приходили голоса.
— Арманд, ты выглядишь как человек, который не спал месяц.
— Я не сплю, Ричард. Потому что когда я засыпаю, я слышу то же, что слышал он. Гул. Из-под воды. Он везде.
Я ничего не ответил. Просто вышел и приказал готовить судно к отплытию.
Мы вышли из Вальпараисо холодным утром. Небо серое, вода свинцовая, чайки орут, провожают. Когда берег исчез за кормой, Томас Райли, стоя у штурвала, сказал:
— Восемь суток. Если повезёт.
— А если не повезёт?
— Тогда девять. Или никогда. Ревущие сороковые, они такие. Не любят, когда их торопят.
На пятые сутки мы вошли в шторм по-настоящему. «Одиссей» кидало так, что я думал, нас разорвёт. Томас шутил, но шутки стали злыми. Капитан молчал и курил одну сигарету за другой. Леблан сидел в каюте, обхватив голову руками, и раскачивался в такт ударам волн.
— Ты как? — спросил я.
Он поднял голову. Глаза были пустые.
— Ближе. Мы становимся ближе. Ты не слышишь? Оно поёт. Всё громче.
Я ничего не слышал. Только вой ветра и скрежет металла.
На восьмые сутки шторм стих так же внезапно, как начался. Мы вышли в Точку Немо.
Я стоял на палубе и смотрел на воду. Она казалась чёрной, тяжёлой, маслянистой, без единого проблеска. И гладкая, как стекло. Ни ряби, ни птиц, ни рыб, ни водорослей. Ничего.
— Южно-Тихоокеанское круговоротное течение, — раздался за спиной голос Леблана. Он вышел, кутаясь в плащ, и встал рядом. — Самое пустое место в океане. Огромный водоворот, в котором вода вращается годами, не смешиваясь с остальным океаном. Течения работают как стена, они изолируют центр от любых питательных веществ, которые могли бы прийти с юга или с экватора. Биологическая пустыня.
— И кладбище, — добавил я, вспомнив.
— И кладбище, — кивнул он. — Триста космических аппаратов на дне. «Мир» там, грузовики, спутники.Самое безопасное место для захоронения космического мусора. До ближайшей земли почти три тысячи километров, здесь нет судоходства.
— Арманд, — я повернулся к нему. — Ты серьёзно веришь, что там внизу что-то есть?
Он посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся — странно, криво, будто не улыбка, а гримаса.
— Я не верю, Ричард. Я знаю.
В этот момент из динамиков судовой связи раздался звук.
Низкий. Очень низкий. Такой, что его не столько слышишь, сколько чувствуешь грудной клеткой. Он шёл откуда-то из глубины, проходил сквозь кости, сквозь мозг.