Черная ель

Глава 4. Мертвый дом

Три километра показались вечностью. Рюкзак давил на плечи, ремни врезались в куртку. Валенки, в которые она переобулась еще в поезде, вязли в снегу. Дыхание сбилось, в горле першило от морозного воздуха.

Деревня появилась из темноты внезапно, как призрак, всплывший со дна реки.

Сначала запах. Дым, навоз, прелая солома — запахи деревенской жизни. Но к ним примешивалось что-то еще. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах гнили и застоявшейся воды.

Сосновка вымирала. Это было видно сразу.

Из тридцати домов, которые Ольга помнила с детства, жилыми казались от силы пять. Остальные стояли темными скелетами. Крыши провалились под тяжестью снега, напоминая сломанные позвоночники. Окна были забиты досками крест-накрест, словно жители боялись не воров, а вампиров. Заборы повалились.

Ольга прошла по центральной улице. Снег под ногами скрипел предательски громко в этой мертвой тишине. Хрусть. Хрусть.

Ни одна собака не залаяла. Это пугало больше всего. В деревне всегда лают собаки — на чужака, на луну, на ветер. А здесь — тишина. Словно всех собак передушили.

Впереди светилось одно окно. Слабый, желтый свет. Магазин.

Ольга ускорила шаг. Ей нужно было увидеть живого человека. Убедиться, что она не одна в этом склепе.

Магазин был всё тем же — низкая изба, обшитая дешевым пластиковым сайдингом. Ольга толкнула дверь. Колокольчик звякнул, и этот звук показался оглушительным, как набат.

Внутри было относительно тепло. Пахло хлебом, стиральным порошком и кошачьей мочой.

За прилавком, спиной к ней, стояла грузная женщина в синем халате и пуховой жилетке. Тётка Зина. Она что-то пересчитывала, шевеля губами.

— Здрасьте, тёть Зин, — голос Ольги дрогнул.

Женщина замерла. Её широкие плечи напряглись, поднялись к ушам. Она медленно, очень медленно, словно нехотя, повернулась.

В её глазах не было узнавания. В них плескался животный, панический ужас.

— Свят, свят, свят… — зашептала она, пятясь назад, пока не уперлась спиной в полки с водкой. Бутылки звякнули друг о друга. — Ты кто? Или… что?

— Тёть Зин, ты чего? Это я, Оля. Морозова. Внучка Машина. Вы меня конфетами в детстве угощали.

Зина прищурилась, вглядываясь в лицо гостьи. Её рука нащупывала что-то под прилавком. Наверное, нож.

— Олька? — она выдохнула, и колени её подогнулись. Она тяжело осела на стул. — Живая?

— Живая, конечно. А какой мне быть? Я же на автобусе приехала.

— Тут всякое ходит, девка. Всякое. Прикидываются. Голоса крадут. Лица воруют. Вчера вон к Петровне муж стучался. А муж-то её уж год как помер.

Ольга подошла к прилавку, положила руки на деревянную поверхность.

— Тёть Зин, что происходит? Степан Ильич меня до деревни везти отказался, как прокаженную. Вы тут трясетесь все.

Зина посмотрела на неё тяжелым, мутным взглядом.

— Ты зачем вернулась? Зачем?!

— Жить приехала.

— Жить… — Зина истерически хохотнула, обнажив золотой зуб. — Здесь не живут, Оля. Здесь доживают. В очереди стоят.

— В какой очереди?

— На корм. Скотина пропадает. Сначала куры, потом овцы. Теперь коровы. Исчезают из запертых сараев. Замки целые, а внутри — пусто. Ни крови, ни следов. Только запах серы остается. А по ночам…

Она перешла на шёпот, наклонившись к Ольге через прилавок. От неё пахло валерьянкой и страхом.

— По ночам они в окна заглядывают. Дышат. Стекло лижут. У них языки длинные, черные. Не ходи в бабкин дом, Оля. Переночуй здесь, в подсобке. Я иконами обставилась, солью порог посыпала. Сюда не сунутся.

— Не могу, тёть Зин, — твердо сказала Ольга, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. — Дом меня ждет. Ключ прислали.

При упоминании ключа Зина побелела. Её лицо стало цвета старого пергамента.

— Ключ… Значит, началось. Значит, печать сломана окончательно. Прохор зовет смену. Ну, иди. Иди, раз звали. Своих они… может, и не сразу тронут. На сладкое оставят.

Ольга купила буханку черного хлеба, пачку соли, коробку спичек и бутылку водки («Для дезинфекции», — сказала она себе, но на самом деле — для храбрости, чтобы заглушить этот липкий страх).

Она вышла из магазина, чувствуя, как взгляд Зины жжёт ей спину, как прицел винтовки.

Дом бабушки стоял на самом краю деревни, у леса. Дальше — только чаща и болота. Граница миров.

Он был огромным, пятистенком, почерневшим от дождей и ветров. Окна, как глазницы черепа, смотрели на неё слепо и враждебно. Ставни были закрыты, но казалось, что за щелями кто-то стоит.

Ольга подошла к калитке. Снег во дворе был девственно чистым. Ни следа. Ни птичьего, ни звериного. Словно даже звери обходили это место стороной.

Она достала из кармана тот самый ключ. Рука дрожала, ключ звякнул о замок.

Она вставила ключ в скважину навесного замка. Металл скрипнул. Ключ повернулся с трудом, словно преодолевая сопротивление, словно не хотел открывать. Замок щелкнул и упал в снег.

Ольга толкнула тяжелую дверь.

Петли завыли — долгий, протяжный стон несмазанного железа. Дверь отворилась, выдохнув ей в лицо облако ледяного, спертого воздуха.

Это был запах застоя, сухих трав, мышей и… чего-то еще. Едва уловимый запах озона, как перед грозой.

Ольга шагнула через порог.

Темнота внутри была густой, осязаемой. Она включила фонарик. Луч выхватил знакомые с детства предметы, теперь казавшиеся чужими и зловещими: вешалку с дедовым тулупом, который висел там так, словно в нём кто-то стоял, расправив плечи. Зеркало в прихожей было завешано старой пожелтевшей простыней. Бабушка всегда завешивала его перед отъездом. «Чтобы не подглядывали», — говорила она. Теперь Ольга понимала, кто мог подглядывать.

Ольга прошла в горницу. Холод здесь был страшнее, чем на улице. Он не кусал кожу, он проникал внутрь, замораживая внутренности, замедляя сердце.

Ей нужно было найти щиток и включить свет.

Она подняла фонарик к потолку, освещая балки.

И замерла.

Над головой. На чердаке.

Это были шаги. Тяжелые, вальяжные, хозяйские. Кто-то в валенках шел от слухового окна прямо к тому месту, где стояла Ольга.

Потолочные доски скрипели и прогибались. С потолка посыпалась тонкая струйка пыли, попав в луч фонаря.

Ольга зажала рот рукой в перчатке, чтобы не закричать. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Шаги остановились ровно над ней.

Тишина.

Но Ольга чувствовала: тот, кто там стоит, припал к полу. Он прислушивается. Он чует её тепло. Он знает, что она здесь. И он улыбается.

Ей нужно было включить свет. Свет — это жизнь.

Её рука судорожно шарила по стене в поисках рубильника, сбивая паутину. Пальцы наткнулись на холодный пластик.

Щелчок.

Лампочка под потолком мигнула, зажужжала, как рассерженное насекомое, и вспыхнула тусклым, желтым, больным светом.

В ту же секунду звуки наверху прекратились. Резко. Словно их отрезали ножом.

Ольга стояла посреди комнаты, сжимая в руке нож, и слушала звенящую тишину.

— Крысы, — прошептала она. Голос сорвался на писк. — Просто крысы. Или дерево от мороза трещит.

Она повторяла это, как мантру. Но она знала правду.

Дом проснулся. И он был голоден.