Черная ель

Прохору было двадцать два. Руки у него были в мозолях от топора, а душа — в ссадинах от страха. В то утро в Сосновку приехали «красные». Трое городских в кожанках, на скрипучей подводе, и с ними десяток мужиков из района с винтовками. Приехали «Бога отменять». Священника, отца Иоанна, вывели из дома в одной исподней рубахе. Били не сильно, но обидно — тычками, прикладами в спину, гнали к оврагу. А сами полезли на колокольню. Деревня стояла молча. Бабы выли в платки, мужики жались по дворам, пряча глаза. Прохор стоял у плетня, сжимая в кармане тулупа нож-косарь. Пальцы побелели. Но мать висела на другом рукаве, шептала: «Не смей, Проша. Убьют. Всех убьют. Терпи». С колокольни полетели веревки. Главный, усатый, в кепке, кричал что-то про опиум и новую эру. Колокол, главный «Глас», сбрасывали долго. Он упирался, словно живой, цеплялся краями за кирпичную кладку, стонал медью. — Рви! Рви, гадина! — орали сверху. И он упал. Звук удара был не звонким. Он был тупым, страшным, как хруст перебитого хребта. Колокол ушел в мерзлую землю наполовину, расколовшись надвое. От удара по земле прошла дрожь. И в ту же секунду наступила Тишина. Не просто отсутствие звука. Из мира словно вынули стержень. Прохор посмотрел в сторону леса. Там, на опушке, где ели стояли стеной, тени вдруг дернулись. Раньше, пока колокол звонил к заутрене и вечерне, тени боялись подойти к околице. Медный звон был для них как плеть, как огонь. Он держал Границу. Теперь звона не стало. Тени отделились от деревьев. Длинные, серые, похожие на кляксы дыма. Они сделали первый шаг на поле. Потом второй. Комиссары у колокольни смеялись, скручивая цигарки. Они не видели. А Прохор видел. Он увидел, как одна Тень подошла к поваленному колоколу, понюхала медь и… перешагнула через него. — Всё, мама, — сказал Прохор, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Кончилась власть людская. Теперь запирай ворота до заката. Гости идут.