Первые

Он обнял Волкова, потом Разумовскую.

— Света, ты будешь искать истину. Ты найдёшь её. И ты поймёшь, что истина, это не формулы. Это вот это чувство, когда ты знаешь, что ты не один во Вселенной. Что до тебя были другие. И после тебя будут. И все мы, одно.

Она поцеловала его в прозрачный шлем.

— Я не прощаюсь, — сказала она. — Ты будешь в каждом сигнале, который мы поймаем.

Громов кивнул и шагнул в шлюзовую камеру. Обернулся в последний раз, поднял руку в перчатке скафандра и захлопнул люк.

— Шлюз загерметизирован, — доложила «Ариадна». — Внешний люк открыт. Выход разрешён.

— Паша... — прошептала Соболева, глядя на экран внешнего обзора.

Маленькая фигурка в белом скафандре отделилась от корабля и поплыла в сторону пульсирующих огней. Титаны медленно приближались, их свет становился ярче.

— Он идёт к ним, — сказал Коваль. — «Ариадна», готовность к экстренному старту.

— Есть готовность.

— Ждём.

Громов плыл в пустоте. Вокруг него сгущалась тьма, но впереди разгорался свет. Он чувствовал, как титаны касаются его сознания, осторожно, вопросительно.

«Ты готов?»

«Я готов. Но прежде, чем мы начнём... у меня есть просьба.»

«Говори.»

«Мои друзья улетают. Они унесут с собой только слова и образы, которые вы уже дали. Но этого мало. Можно ли дать им что-то большее? Не всю память, они не выдержат. Но хотя бы... хотя бы чувство? Чтобы они унесли с собой не просто знание, а ощущение? Чтобы помнили не умом, а сердцем?»

Тишина. Потом титаны ответили:

«Ты просишь о прощальном даре. Это возможно. Мы пошлём им сгусток самых сильных наших эмоций, любовь к жизни, боль потери, надежду на память. Это не сведёт их с ума, но оставит след навсегда. Ты согласен?»

«Да. Пошлите. Пусть знают, что мы не зря.»

«Хорошо. А теперь — иди к нам. Мы ждём.»

Громов сделал последний глоток воздуха из баллона и выключил подачу кислорода. Теперь он был полностью в их руках.

И тогда титаны открылись.

В рубку «Пионера» ворвалась волна. Не звук, не свет, чистая эмоция, сгусток миллионов лет жизни, сжатый в одно мгновение.

Разумовская закричала и схватилась за виски, но это была не боль. Это было нечто иное. Она вдруг почувствовала запах утренней Земли, свежей, влажной, живой, какой она была миллионы лет назад, когда по ней ещё не ступала нога человека. Она услышала голоса детей титанов, звонкие, счастливые, играющие в садах под двумя лунами. Она ощутила тепло материнских рук, страх перед битвой, горечь поражения и бесконечную, вселенскую усталость после тысяч лет молчания.

Волков упал на колени. По его лицу текли слёзы, но он улыбался. Он видел лица, не отдельные лица, а целый народ, улыбающийся ему, прощающийся с ним, благословляющий его.

Соболева вцепилась в пульт, но сквозь пальцы чувствовала не холодный металл, а тепло старого гаечного ключа, который теперь был там, с Громовым. И ей показалось, что ключ загудел, тихо, ритмично, в такт её сердцу.

Борисов заплакал, впервые за много лет. Он понимал, это не просто образы, это прощание.

Даже Коваль, всегда сдержанный, почувствовал, как к горлу подступил ком. Он не видел картин, но ощутил, всем телом, каждой клеткой, что они не одни. Что за ними кто-то смотрит, кто-то желает им доброго пути.

А потом волна схлынула. Осталась только тишина и маленькая фигурка в белом скафандре, которая уже почти слилась со светом.

— Они... они прощаются... — выдохнула Разумовская. — И принимают его. Этот дар, чтобы мы помнили. Всегда.

— Уходим! — скомандовал Коваль, продираясь сквозь накатившую слабость. — Соболева, полный вперёд!

«Пионер» рванул прочь, уходя от гравитационных завихрений. Взвыла сирена, корабль тряхнуло. А на экране внешнего обзора свет титанов медленно угасал, превращаясь в далёкую точку.

И тогда пришёл первый сигнал.

«Ариадна» зафиксировала ритмичный импульс, слабый, но чёткий. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

— Это он, — прошептал Волков. — Паша. Он стучит.

— Частота импульса совпадает с ритмом его сердца, — добавила «Ариадна». — Источник, в центре скопления.

— Он жив, — выдохнула Соболева. — Он с ними. И он стучит.

Громов стучал. Теперь всегда.

В рубке долго молчали. Каждый переживал прощальный дар по-своему. Разумовская вдруг тихо заговорила:

— Знаете, что я сейчас поняла? Они не хотели нас напугать или заставить. Они просто... очень хотели, чтобы их кто-то вспомнил. Не как богов, не как чудовищ. А как тех, кто жил, любил, растил детей и смотрел на звёзды. Как мы.

— Как мы, — эхом отозвался Волков. — Только наоборот. Они смотрели на звёзды и видели пустоту. А мы смотрим и видим их.

Коваль перевёл дыхание и положил руки на пульт управления.

— Курс домой, — сказал он. — «Ариадна», проложи обратный маршрут.

— Курс проложен. Время в пути, два года и пять месяцев.

— Принято. Полетели.

«Пионер» развернулся и начал медленный разгон. А позади, в черноте, всё слабее, но всё ещё различимо, звучал ритмичный стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

«Я здесь. Я с ними. Я помню. Я буду стучать всегда...»

Эпилог

Земля.

«Пионер» вернулся через пять лет. Искажение времени в Тартаре съело полгода их жизни. Из шестерых вернулись пятеро.

«Ариадна» уже на подлете к Земле расшифровала последнее сообщение Громова.

«Они не страшные. Они красивые. Мы теперь одно. Я вижу Землю такой, какой она была. Леса по колено. Горы, касающиеся неба. Две луны. Я слышу их музыку. Я разгадал код. Это не язык — это музыка сфер. Я теперь часть оркестра. Я дома. Я вижу Прометея... он улыбается мне. Скажите Лене, её ключ теперь часть меня. Скажите всем, мы не одни. Мы никогда не были одни. Прощайте. Не забывайте».

Экипаж вернулся. Но рассказывать правду оказалось труднее, чем пережить её.
Сначала они пробовали. Волков выступал на научных семинарах, ему вежливо кивали и советовали отдохнуть. Разумовская показывала расчёты, их называли «артефактами гравитационного воздействия». Соболева молчала, она знала, что ключ, ушедший с Громовым, не доказательство, а только её личная боль.

Правда была слишком огромной. Слишком страшной для тех, кто не слышал стука. И слишком похожей на безумие.

В официальных отчётах осталось: «гравитационная аномалия», «пространственно-временной пузырь», «неопознанные объекты». Ни слова о титанах. Ни слова об олимпийцах.

Комиссия по расследованию гибели Громова заседала три дня. Экипажу вежливо кивали, записывали показания, сверяли графики. На четвёртый день им предложили подписать «уточнённую версию событий». Громов, погиб при разгерметизации скафандра в результате нештатной ситуации. Аномалии — помехи и сбои аппаратуры. Общие сны — следствие длительной изоляции и стресса. Коваль рвал бумагу два раза. На третий подписал. Потому что понял, правду здесь не ждут. Остальные поставили подписи молча.

Но по ночам им снились сны. Не кошмары, а сны. Падение в бездну, но не страшное, а похожее на возвращение домой. Голоса, зовущие из темноты, и в этих голосах не было угрозы, только бесконечная усталость и надежда, что их кто-то помнит.

Разумовская ушла из науки. Она написала книгу, которую никто не хотел издавать, о том, что мифы не врут, просто мы разучились их читать. Что боги — не выдумка, а искажённая память. Иногда она ловила себя на том, что выстукивает пальцами ритм, тук-тук-тук, тук-тук-тук, и улыбалась.

Волков вернулся к полётам. Но перед каждым стартом долго смотрел в чёрное небо и шевелил губами, беззвучно повторяя древние имена: Кронос, Кей, Фемида, Мнемозина — богиня памяти. Та, которую олимпийцы хотели уничтожить первой. И Прометей — тот, кто обманул победителей.