Первые

— Но, если вы можете передавать образы, почему бы просто не загрузить их в наш мозг? — спросил Волков. — Мы улетим и сохраним.

«Мы можем дать вам только тени. Отражения на воде. Чтобы передать всё, нужен приёмник, способный принять целое. Ваш мозг, слишком маленький сосуд для океана. Вы захлебнётесь. Сойдёте с ума. Умрёте.»

— Тогда зачем вы позвали нас? — крикнул Волков. — Чтобы мы просто посмотрели и улетели?

«Мы позвали вас, чтобы предложить выбор. Один из вас может остаться.»

Тишина. Шесть сердец забились чаще.

«Не для того, чтобы умереть. Для того, чтобы стать мостом. Мы медленно, бережно, год за годом будем расширять его сознание. Клетка за клеткой. Он будет жить в нас, а мы, в нем. Он перестанет быть человеком, но станет живым архивом. Наша память станет его памятью. Он будет помнить всё, запах утренней Земли, голоса матерей, музыку, которую мы играли детям. Он никогда не умрет, он станет частью нашей вечности.»

— А назад? — хрипло спросила Соболева.

«Назад нельзя. Слишком хрупка человеческая форма. Пройти это дважды, значит разрушить себя. Тот, кто останется, никогда не вдохнет воздуха. Никогда не обнимет другого человека. Он будет помнить всё, но только здесь, в этой тьме, с нами.»

Соболева, всё ещё сжимая в руке гаечный ключ, глухо спросила:

— Вы просите жертву.

«Мы просим память. Нам не нужны рабы. Нам не нужно ваше знание. У нас есть вечность, чтобы помнить своё. Но память, которая не передаётся, умирает. Мы говорили с пустотой миллионы лет. Пустота не отвечала. Вы, первые, кто пришёл. Вы, наш шанс не исчезнуть совсем. Не для того, чтобы вернуться, нам уже не вернуться. А для того, чтобы остаться в ком-то, кроме пустоты.»

— Почему обязательно остаться? — не отступал Волков.

Разумовская слушала, и в глазах ее загоралось понимание физика, которому предложили не теорию, а эксперимент.

— Они не могут передать всё дистанционно, — прошептала она. — Слишком узкий канал. Слишком большие потери. Нужен приемник внутри. Нужен тот, кто станет частью системы. Как в квантовой запутанности, чтобы передать состояние полностью, частицы должны быть связаны.

«Именно, — отозвались титаны. — Ты поняла.»

Разумовская встала. Глаза её горели тем огнём, который бывает у физиков, когда они видят разгадку главной тайны.

— Я согласна.

— Света, нет! — крикнула Соболева.

— Лена, я физик, — сказала Разумовская, не оборачиваясь. — Всегда искала ответы на вопросы, которые даже не умела задать. А они здесь. Если я могу стать частью этого знания, частью этой памяти, я хочу. Это не смерть. Это квантовый переход. Я растворюсь в них, а они во мне. Я буду знать всё. Абсолютно всё. Это стоит того, чтобы не увидеть больше Солнца.

Волков тоже поднялся:

— И я. Всю жизнь я восстанавливал прошлое по черепкам, по обрывкам текстов, по легендам, в которые никто не верит. А здесь, живое прошлое. Я хочу не просто узнать их историю, я хочу стать её частью. Я хочу, чтобы они не исчезли.

Коваль ударил кулаком по пульту:

— Вы оба сошли с ума! Командир запрещает! Это приказ!

— Леша, — Волков повернулся к нему, — твой приказ не властен над нашей душой. Ты командир корабля, а не нашей совести.

Борисов молчал всю сцену. Потом поднял глаза и тихо сказал:

— Я не могу. Не потому, что не хочу. Просто… Я учился помогать людям там, на Земле. Это моё дело. Моё место. Если я останусь, я предам не вас, я предам их. Тех, кто ждёт, что я вернусь и выслушаю. — Он помолчал. — А вы… вы можете. Вы свободны. И я не имею права вас останавливать.

Громов сидел за своим пультом, в наушниках, медленно снял наушники, повернулся. Лицо его было бледным, но глаза горели спокойным, ясным светом.

— Я знаю, кто должен остаться, — сказал он тихо.

Все уставились на него.

— Я, — просто ответил Громов. — Света, Дима, вы нужны там. Вы, свидетели. Вы будете говорить, писать, спорить. Вы сохраните память в мире людей. Волков, через мифы, через легенды, через культуру. Разумовская, через науку, через поиск истины.

— А ты? — спросила Разумовская.

— Мое дело всегда была связь и дешифровка. А это, самый великий шифр во Вселенной. Я могу стать не просто памятью, я могу стать голосом. Я буду передавать на Землю. Год за годом, век за веком. Сигнал пойдёт. Может, его поймают через сто лет, может, через тысячу. Но он пойдёт. И те, кто придёт после, услышат не просто стук, они услышат меня. А я скажу им: «Здесь есть те, кто ждёт. Здесь есть те, кто помнит. Не бойтесь».

— Паша, ты не выживешь там один, — прошептала Соболева. — У тебя нет запасов, нет...

— У меня есть они, — Громов кивнул на фигуры титанов. — Они обещали, что будут расширять моё сознание. Я не умру. Я буду жить в них, а они во мне. Но я смогу говорить. Я смогу передавать. Это моё предназначение.

Разумовская шагнула к нему:

— Паша, мы могли бы остаться вдвоём. Ты и я. Или ты и Дима. Зачем тебе одному?

— Света, — Громов взял её за руку, — вы нужны там. Кто-то должен вернуться и рассказать. Если останется двое, это будет красиво, но бесполезно.

Волков хотел возразить, но осекся. Он понял: Громов прав.

— Но почему ты, а не я? — спросил он. — Я тоже хочу остаться.

— Дима, ты реконструктор. Ты нужен там, где люди забывают прошлое. Ты будешь напоминать им, что мифы, не выдумки. Что за каждой легендой стоит реальность. А я.. я просто умею слушать тишину и слышать в ней ритм. Это редкий дар. Здесь он пригодится больше.

Он посмотрел на Коваля:

— Леша, ты командир. Твоя задача доставить их домой.

Коваль закрыл глаза. Потом открыл и хрипло произнес:

— Экипаж, голосование. Соболева?

— Против. — Голос инженера дрожал.

— Борисов?

— Воздержусь. Я не вправе решать за них.

— Разумовская?

— За. — Но она смотрела на Громова.

— Волков?

— За. — Он тоже смотрел на Громова.

— Громов?

— За. — Он улыбнулся.

Коваль выдохнул:

— Трое за, один против, один воздержался. Решение принято. — Он встал и подошёл к Громову. — Паша... ты дурак. Самый настоящий дурак.

— Знаю, — ответил Громов. — Но иногда только дураки делают то, что нужно.

Они обнялись.

— У тебя есть два часа, — инструктировала Соболева. — Запаса кислорода в скафандре на шесть часов, если будешь экономить. Температура скафандра продержится около суток. Потом... потом ты будешь зависеть от них.

Громов кивал, надевая скафандр. Соболева помогала ему, проверяла стыки, герметизацию. Руки её дрожали.

— Лена, — сказал он тихо, — отдай мне свой ключ.

— Что?

— Ключ. Тот самый, старый.

Соболева машинально вынула из кармана гаечный ключ, тёплый от её ладони, ещё земной. Громов взял его, повертел в руках, потом прикрепил к поясу скафандра.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы помнить, откуда я. Чтобы они знали, я не просто память. Я ещё и человек, который умел держать в руках железо. Который чинил механизмы, который любил возиться с шестерёнками. Это будет мой якорь. И ещё, это кусочек тебя. Ты всегда будешь со мной.

Соболева всхлипнула и обняла его. Громов гладил её по спине, чувствуя, как дрожит скафандр от её рыданий.

— Я буду стучать, — шепнул он ей на ухо. — Слушай ритм. Всегда. Когда услышишь знакомый стук, знай, это я. Я помню. Я жду.

Потом он подошёл к Разумовской и Волкову.

— Вы летите. Рассказывайте. Пусть даже никто не поверит сразу. Но вы будете знать. И я буду знать, что вы знаете.

— Паша... — начал Волков.

— Помни про Прометея, — перебил Громов. — Он тоже остался один, прикованный к скале. Но его помнят до сих пор. И меня будут помнить. Потому что вы не дадите забыть.