Страница 6 из 11
— Хм! — Славик встал. — Теперь и я припоминаю… Минутку.
Он вышел и принес пару потертых кроссовок.
— Это я нашел у себя под кроватью. Еще удивился: неужели кто-то забыл и ушел босиком?
Все посмотрели на Эмму Анатольевну.
— Давайте и вы. Сознавайтесь! — поторопил ее товарищ Калинников.
— В чем?
— Ну, коли всем достались подарки, то и у вас что-то есть. Не стесняйтесь, выкладывайте.
Эмма Анатольевна помедлила, затем произнесла:
— Да, у меня тоже был… подарок. Я его в печке сожгла в первый же вечер.
— И что это было? — полюбопытствовал Славик.
— Экзаменационный билет.
— Что?
— Листок бумаги. На нем напечатан номер и вопрос по истории. У меня по таким билетам студенты каждый год экзамены сдают.
— Если не секрет, что за номер и какой вопрос?
— Номер, кажется, восьмой. А вопрос… Реформы Петра Первого. — Эмма Анатольевна начала раздражаться. — Слушайте, какое значение имеет вся эта ерунда?
— Очень большое. — Товарищ Калинников поднял указательный палец. — Если это подсказки, то они должны нас на правильные мысли навести. Зачем же вы эту бумажку спалили, а?
— Терпеть не могу, когда в доме валяется мусор! У вас ко мне все? Допрос окончен?
Эмма Анатольевна поднялась со скамьи и, надменно задрав подбородок, выплыла из столовой.
…Эта ночь была особенно мучительной. Юлечка легла в кровать, не раздеваясь, завернулась в одеяло, словно гусеница в кокон, но все равно ее бил озноб, зубы дробно стучали, она тщетно стискивала их, чтобы лежать тихо и не беспокоить и без того взвинченную Эмму Анатольевну.
Ни та, ни другая так и не сомкнули глаз. Виною был не столько холод и даже не голодные спазмы в животе, а жуткое ощущение неизвестности и беспомощности перед властью неведомого психопата. Юлечке мерещилось, что он рядом, под одной с ними крышей и ждет минуты, когда они совсем ослабнут и не в силах будут оказать сопротивления. Тогда он явит себя и, хохоча в припадке безумия, прикончит их…
Она вздрагивала и тряслась, призрачные видения обступали ее со всех сторон. Эмма Анатольевна, судя по стенаниям, испытывала что-то подобное.
— Как думаете, долго мы еще протянем? — прокашляла она, когда за окном, покрытым хрусталиками инея, забрезжила молочная заря.
— Утверждают, что человек без еды может прожить месяц, — поделилась Юлечка сведениями, вычитанными в научном журнале. — Но это если со здоровьем все в порядке.
— Если в порядке… А если нет? Я и двух дней не проживу… кхе!..
Юлечка, как умела, подбадривала ее, но и у самой на душе скребли кошки. Да что там кошки — леопарды. Их острые когти причиняли сильную боль, царапали, кололи…
Ах ты ж!.. И правда, в бок кольнуло, будто вонзилась игла. Юлечка ойкнула, пошарила под собой и нащупала брошку, лежавшую в кармане.
Что же напоминает эта розовая, с распростертыми крылышками бабочка? Вернее, не так. С кем или с чем она ассоциируется?
В памяти внезапно предстала аудитория в университете. Идет комсомольское собрание, и она, комсорг группы, смело и бескомпромиссно обличает свою сокурсницу, которая мало того, что прогуливала лекции, так еще и общественные мероприятия игнорировала. На ноябрьскую демонстрацию не пришла — раз. Когда собирали теплые вещи в пользу бедняков Анголы, сказала, что у нее ничего лишнего нет, — это два. (Юлечка понятия не имела, зачем беднякам Анголы теплые вещи, ведь в Африке и так жарко, но пришла разнарядка, вот и собирали.) Наконец, эта нерадивая студентка пропустила субботник, а потом отказалась готовить номер для новогоднего капустника.
Студентку звали как-то вычурно: Веста… или Ванда? Была она из семьи небогатой, ходила всегда в чем-то простеньком, из украшений — только такая вот брошка с бабочкой, дешевая финтифлюшка, свидетельство испорченного вкуса. Но парни, эти неразборчивые похотливые создания, бегали за ней как привязанные. И поклонников у нее было побольше, чем у Юлечки, и на танцах ее приглашали чаще остальных девушек. Почему? Скорее всего, из-за необычной внешности, нерусской, загадочно-восточной. Болтали, что у нее ассирийские корни и она приходится дальней родственницей какому-то шейху или султану. Выдумка, конечно, но эти слухи тоже играли в пользу Весты-Ванды, придавали ей еще большую таинственность, а значит, привлекательность.
Юлечка была в числе тех, кто настаивал — и в результате настоял — на ее исключении из университета. Для столь радикального решения имелись веские причины, и общественная аморфность была лишь довеском. Веста-Ванда, как уже говорилось, пропускала занятия, за ней тянулся шлейф неудов. Кто бы стал терпеть такую лентяйку? Да, кое-кто из преподавательского состава слабо возражал, что надо-де иметь снисхождение, девочка целыми днями крутится, подрабатывает, чтобы помочь матери-одиночке и многочисленным братьям — сестрам. Но разве это оправдание? Юлечка, к чьему мнению всегда прислушивались, выступила с обличительной филиппикой, а потом принесла резолюцию комсомольского собрания в ректорат. Возможно, это и стало последней каплей. Весту-Ванду исключили, и больше Юлечка ничего о ней не слышала.
Был еще, скажем так, постскриптум ко всей этой истории. Один из обожателей изгнанной ассирийки сгоряча обвинил Юлечку в предвзятости. Дескать, она взъелась на бедняжку потому, что та посягнула на ее неофициальный титул первой красавицы вуза. А зависть — штука опаснейшая, от нее у многих ум за разум заходит.
Само собой, это была натуральнейшая клевета. Юлечка, опираясь на свой авторитет, приструнила наглеца. Ему поставили на вид за распространение огульных наветов и пригрозили: если он продолжит в том же духе, то вылетит из универа вслед за своей пассией.
Случилось это года два назад. Инцидент практически стерся из Юлечкиной памяти. Кабы не брошка, то и не всплыл бы.
Что там говорилось в записке? «Вспомните, кого обидели». Если речь идет о том давнем случае, то претензии воистину возмутительны. Какие обиды? Юлечка отстаивала принципы молодого строителя коммунизма и репутацию родного учебного заведения, из стен которого полагалось изгонять лодырей и халтурщиков вроде этой самой Весты. Так что честь не запятнана, совесть чиста…
Днем обитателей коттеджа настиг новый удар — кончилось топливо для генератора, и отключилось электричество. Перестало работать радио, пусть и в одностороннем порядке связывавшее их с внешним миром, сделался бесполезным самовар и, что хуже всего, погасли лампы. Жить в темноте никому не улыбалось. Легко было и шишку себе набить, и с лестницы грохнуться, не говоря уже о том, что непроглядный сумрак тяжко давил на психику.
У запасливого товарища Калинникова нашелся карманный фонарик. Его включили и положили на стол. И весь вечер, пока не сели батарейки, мужская часть коллектива расщепляла обломки мебели на тонкие палочки.
— Будем жить, как при крепостном праве, — невесело пошутил товарищ Калинников. — Без водопровода, с печным отоплением и лучинами вместо лампочек.
Свет лучины давали слабенький, он едва рассеивал мглу. Чтобы немного компенсировать неудобства, нараставшие не по дням, а по часам, решили натопить печку пожарче. На это ушло три стула и тумбочка Эммы Анатольевны. Зато согрелись. Голодный человек, как известно, мерзнет особенно, поэтому никто не возражал против расточительного отношения к деревянным изделиям.
— Если понадобится, стены между комнатами будем ломать! — храбрился товарищ Калинников. — Это как на воздушном шаре. Читали в романах? Сперва балласт выбрасывают, потом багаж, а потом и гондолу долой.