Страница 7 из 11
Его показной оптимизм ничуть не развеял атмосферу безнадеги, наполнившую дом. Когда все угрюмо грызли за столом леденцы, запивая их нагретой на печке водой, у всегда уравновешенного Славика произошла истерика. Он расколотил чашку об пол, вцепился в свою жидкую шевелюру и завыл, как подстреленный волк в лесной чаще:
— У-у-у-у!
Все повскакивали, обступили его, принялись утешать. Эмма Анатольевна пожертвовала валокордин из привезенной с собой аптечки. Но прошло не меньше четверти часа, прежде чем Славик более-менее утихомирился и смог изъясняться связно.
— Я расскажу… — всхлипывал он. — Эти кроссовки… я их помню! Я был дружинником, ходил в рейды от нашего отдела…
— При чем тут рейды? — не понял товарищ Калинников. — Я тоже ходил. И что?
— Сейчас объясню… Это позапрошлой осенью случилось. Отправили меня в Девяткино. Знаете же, там еще недалеко Мурино. Фарцовщики так и кишат.
Юлечка никогда услугами фарцы не пользовалась, ей, хвала небесам, иностранные вещи доставались законно, причем не подержанные, а самые что ни на есть новые. К сожалению, возможность пополнять и обновлять коллекцию была утрачена с папиной смертью, но все же до сделок с перекупщиками Юлечка пока еще не опускалась. Тем не менее как многие жители Ленинграда она была осведомлена, где находятся наиболее популярные точки купли-продажи зарубежных товаров. Помимо Девяткино фарцовщики облюбовали также набережную Обводного канала за Варшавским вокзалом и «Галеру» — галерею Гостиного двора. Во всех трех местах милиция время от времени проводила облавы, привлекая к ним и дружинников.
Славик вел рассказ дальше:
— В Девяткино в основном народ опытный. Увидели красные повязки — и кто куда. А один шкет замешкался, я его за руку схватил. Он стал отбиваться, швырнул в меня сумку, но тут милиционеры подоспели, скрутили… В общем, в сумке у него нашли американские кроссовки. Он на допросе говорил, что это его собственные, друг из поездки привез. Но я-то видел, как он продать их пытался, к прохожим приставал. А потом оказалось, что он на барыгу работал, перепродавал дефицит втридорога.
— И что ему было? — спросил товарищ Калинников.
— Известно, что. Статья сто пятьдесят четвертая УК РСФСР. Дали год за спекуляцию. Хорошо еще, что не два, и без конфискации имущества. Хотя у него и конфисковывать было нечего. Пацану только-только восемнадцать исполнилось, за полгода до того школу окончил, уже и повестка в армию пришла. Но вместо казармы на нары отправился.
— Так, может, надо было его пожалеть? — робко ввернула Юлечка. — Молодой, глупый, в первый раз, наверное, попался…
— Его и так пожалели, — железным тоном молвила Эмма Анатольевна. — Могли дать в два раза больше, еще и штраф выписать. Знаю я этих спекулянтов, у нас среди студентов тоже попадаются. Вычищать их надо безжалостно из рядов общества!
Услышав про чистку, Юлечка вздрогнула. На ум опять пришла Веста-Ванда со своими раскосыми восточными глазами, полными слез. Ее тогда не пожалели, не сделали скидку на молодость и глупость.
— А ведь без твоих показаний его б не посадили, верно? — поддел товарищ Калинников. — Глядишь, если б не ты, то и не поймали бы.
Славик взвился, как ужаленный, и закричал:
— Я выполнял свой долг! Гражданский, понимаете? Был приказ патрулировать и ловить нарушителей — я патрулировал и ловил. А на суде ничего не придумывал, сказал то, что видел. В чем вы меня хотите обвинить?
— Да я-то тебя ни в чем не обвиняю, — товарищ Калинников грустно ухмыльнулся, — но кто-то, видать, иначе мыслит…
Тут снова заговорила Эмма Анатольевна — жестко и безапелляционно:
— Вячеслав поступил совершенно правильно. По-советски. Ему не в чем раскаиваться.
Товарищ Калинников посмотрел на нее с прищуром и проговорил все с той же ехидцей:
— Ему не в чем. А вам?
Она вспыхнула.
— Это что за намеки? Вы о чем?
— О билетике, который вам подсунули. Неспроста же, а? Дайте угадаю: завалили какого-нибудь студентика на экзамене, оставили без стипендии…
Как она разозлилась! Обожгла товарища Калинникова взором медузы Горгоны, прошипела сквозь зубы:
— Экзамен был вступительный. А насчет «завалила»… Прошу не применять ко мне этот жаргон! Так выражаются только невежды!
— А, память таки прорезалась! Ну-ка, ну-ка, давайте поподробнее!.
Эмма Анатольевна не была расположена к откровениям, но случайно проговорилась, и отвертеться от произнесенных слов уже не могла. Дулась, как большая толстая лягушка, пыхтела, но потом, под прицелами устремленных на нее глаз, не выдержала и сдалась.
— Ладно… Допустим, я помню. Если, конечно, это оно… Пришла ко мне на экзамен девица, начала что-то мычать. А я, слава богу, преподаватель со стажем, сразу вижу, готов абитуриент или нет. Не скажу, что она вообще ничего не знала, видимо, все же успела полистать учебник накануне, но этого недостаточно. Нам и так ректорат пеняет, что мы слишком миндальничаем. К нам в Сельскохозяйственный кто только не приходит! Считают, если не поступил в престижный вуз, то уж в этот-то обязательно примут.
— А разве нет? — бормотнул Славик.
Увидев, что кроме него есть еще кому исповедаться, он перестал истерить и больше не кричал, сидел на краю скамьи, сжавшись в комок, как еж, разве что иголок не хватало.
— Нет! — с жаром заверила его Эмма Анатольевна. — Мы никому ничем не обязаны. У нас солидное заведение, с регалиями, а не приют для бездарностей.
— Короче, турнули вы девчонку, — констатировал товарищ Калинников без особой деликатности.
— Не турнула, а указала ей на то, что она еще не готова к поступлению.
— И что она? Поди, рыдала?
— Нет. Гордая попалась. Забрала документы и ушла. Еще и глянула на меня презрительно, будто я какую-то подлость совершила. Паршивка эдакая… — Эмма Анатольевна неожиданно повернулась к Юлечке и гаркнула: — Что, ее тоже надо было пожалеть? У нас в инструкциях, милочка, слово «жалость» отсутствует. Его ни в одном законе нет, и в Конституции тоже.
— Да мы не про законы, — вздохнул товарищ Калинников. — Мы по-человечески.
— Тогда и вы покайтесь, человек с большим сердцем, — съязвила Эмма Анатольевна. — Или здесь только мы с Вячеславом изверги и нелюди, а вы с Юлей ангелы?
Товарищ Калинников повздыхал, налил в чашку из кастрюли уже порядком остывшую воду и под треск мерцающих лучин, косо воткнутых в раму на портрете бородатого лешего, приступил к своему повествованию:
— У меня все проще. Купил я себе машину. Восемь лет на нее в очереди стоял, шесть с половиной тыщ выложил.
— Это ж какая у вас зарплата! — подивился Славик.
— Не министерская. Когда копить начал, двести рублей получал, а когда начальником поставили, подняли до трехсот. Но даже с таким доходом надо было, почитай, два года каждую получку до копейки в кубышку откладывать. А у меня семья, всем есть-пить-одеваться надо, за квартиру платить, в отпуск ездить…
— Считайте, что мы вас пожалели. Валяйте дальше, — проговорила Эмма Анатольевна, которая с удивительной легкостью переходила от интеллигентских речевых оборотов к мужланской грубости.
— А дальше выехал я на своем жеребчике в первый раз в магазин. Поставил его возле тротуара. Отвернулся и вдруг — бац! Придурок малолетний на велике в него врезался. Зеркало снес, дверцу помял, краску содрал в пяти местах. Еще и стекло треснуло…