Билет на солнце

Наташа приостановилась на его крик и оглянулась. Макс по ее взгляду понял — она не будет его ждать… Убедившись, что он приходит в себя, и обдумав что-то, метнулась прочь уже быстрее — худенькая фигурка с волосами до пояса, освещенная оранжевым солнцем в закате.

— Наташа, стой! — орал он, пытаясь встать. — Ты теперь Женькина единственная дочка, у нее больше нет детей, кроме тебя! Она тебя простила, она сама мне это говорила, только я не знал тогда, о чем речь…

Она отдалялась с каждым шагом на недосягаемое расстояние. УЖЕ на десяти метрах от него казалась недоступной, хотя объясняла попутно кому-то:

— Все, во что я верила всю свою сознательную жизнь, оказалось вымыслом. Все, что я считала реальностью — всего лишь придуманный вами мир. Вы обманывали меня столько времени: два самых близких мне человека, ты и мама! Я не хочу больше жить в фальшивом мире, а другого мира нет!!!

— Остановись! — кричал Максим, хромая за ней и жмурясь от боли. — Да постой же! Видишь, я ногу порвал!

Наташа в ответ на это добавила скорости. Сложно бежать по шпалам, учитывая каблуки, но Наташа очень старалась. Размазывала слезы и тушь по лицу и отдалялась, не оглядываясь.

Он ковылял за ней, пытаясь уговорить, давить на жалость и успокоить одновременно. Уже перешли с моста на железнодорожную насыпь, скоро рельсовые пути сойдутся в один, и тогда не будет даже шанса, что поезд пройдет по соседней дорожке… Расстояние между ними увеличивается на полтора метра в секунду — это слишком много! Макс не мог себе позволить такой роскоши. Понял — если захочет, догонит. Он мужчина, а значит, быстрее.

Кто-то грубо схватил ее одной рукой и потащил в сторону, цепляя ее об рельсы и камни и не давая возможности сделать свой собственный шаг.

— Ты мне ноги переломаешь! — вопила она от боли.

— Переломаю, если понадобится!

Он прохромал несколько метров, волоча ее за собой, и, едва добравшись до плотных, как изгородь, кустов, рухнул на пыльную траву, повелительно уронив рядом и Наташу. А чтобы она не сбежала, яростно сжал ее запястья. Изо всех сил пытался глубже дышать, чтобы хоть как-то перенести боль в ноге, но каждый вдох и каждый выдох были лишь катализатором этих ощущений. Максим жмурился от боли, но все, что мог — сделать больно еще и Наташе.

— Посмотри! — ткнул он ей в лицо ее же кулачок. — Посмотри! Вот в этой маленькой ладошке вся твоя жизнь! Все, что ты успела сделать, и все, что еще сделаешь. В этом кулачке твое счастье и мое тоже!

— Макс, я не могу так больше… Я хочу, чтобы все закончилось… — оправдывалась она.

— Чего ты не можешь? — уточнил мужчина. — Тебе трудно жить? Давай сделаем так, чтобы было легко! Скажи мне, что тебе нужно?

— Милый, у меня запястья занемели! — робко взывала она к его природной заботливости.

— Терпи, — огрызнулся он. — Я не могу рисковать твоей жизнью.

— Отпусти, я не убегу, — обещала Наташа на полном серьезе. — Мне больно! Пожалуйста!

А Максу было уже все равно. Чувство опасности постепенно уступало место обычной злобе и раздраженности.

— Ты убегала от меня полкилометра! И тебе было наплевать, что я не хочу тебя потерять, и что я разбил ногу! Тебе все равно, что я буду чувствовать! Всегда было все равно!!!

Он о чем-то конкретном говорил, Наташа это поняла, и осознала, что он прав… Это были обиды, не имеющие отношения к сегодняшнему дню или к раненой ноге. Словно чаша терпения переполнилась, и вся его боль хлынула на Наташу — в одной фразе, настоящей. Наташа беззвучно заревела — вот и ему всю жизнь причиняет страдания… Ему — человеку, любимому с двенадцати лет… Пусть держит как угодно грубо — заслужила. Пыталась смириться и не обращать внимания на побледневшие и ноющие кисти рук. Но если бы хоть поза была удобная! Коленкам было жестко на корнях куста, вырвавшихся из холодной и, казалось, влажной почвы, а особо вредные травинки раздражали кожу до чесотки. Мысли о самоубийстве уже просто не вместились бы в Наташину голову — там было тесно из-за физического дискомфорта. Впрочем, и неудобство меркло перед нахлынувшими воспоминаниями.

— Неделю назад я пересматривала видео с Выпускного, — призналась девушка тихо. — Там есть момент, когда директор объявил, что меня выбрали королевой, и позвал на сцену. Оператор так четко поймал этот жест: вставая с дивана, я оглянулась на тебя, и ты мне чуть заметно кивнул. Я же говорю, кинематограф — сильнейшая вещь! Ты отпустил меня на сцену. Во всех смыслах. В Москву отпустил. Потому что поверил, что я вернусь… Поверь и сейчас — отпусти.

Макс отрицательно качнул головой и произнес обессилено:

— Я отпустил тебя в Москву, потому что не поверил, что ты уедешь. И чувствовал себя обманутым, когда последний вагон твоего поезда исчез за поворотом.

Несколько бесконечных мгновений Наташа пялилась на мужа с таким потрясенным видом, словно ей открыли величайшую тайну Вселенной. Насколько же неправильно она его понимала! Четыре года… Но кивнула:

— Ну, да. Сказала, что уеду, и уехала. Я никогда тебя не обманывала. Мне можно верить. Я не убегу сейчас. Отпусти запястья, больно.

И продолжала выжидательно и терпеливо прокалывать его своим взглядом. Внешне такая холодная, словно даже хозяйка положения… А внутри — несчастная, униженная, одинокая… Прошептала:

— Зачем мне жить, если ты мне не веришь?

Черт возьми, он верит. Но… Зрение все больше становится мутным от постепенного осознания существенности ее поступка.

— Наташ… — объяснял он виновато, попытавшись ослабить хватку. — Я не смогу даже подняться на ноги, не то что снова бежать за тобой… Ты себе не представляешь, как это больно… И раз уж тебе жить не хочется, я сделаю так, чтобы у тебя просто не было выбора.

Он плакал, даже не пытаясь это скрывать от нее. По-мужски хладнокровно, без эмоций, просто слезы текли по щекам. Вытереть их было нечем, и он пытался плечом. Наташа смотрела, не отвлекаясь. Необъяснимо притягивающее внимание зрелище. Дернула руку к его лицу, и Макс тут же схватил ее запястья с прежней силой. Тогда Наташа дотянулась и размазала его слезы губами.

— Не плачь больше! — прошептала она не по ситуации требовательно.

— Не доводи, — ответил он ей так же.

— Мне трудно, — объяснила она и уткнулась лбом в его плечо. — Хочется невесомости… А гравитация убивает. Каждый день. Макс! Мне слишком тяжело на этой земле! Я не могу так больше! Я хочу, чтобы это прекратилось!

Если она начала говорить о своих переживаниях — это хороший знак, значит, она выговорится и успокоится. Макс понимает ее, как никто другой. Здесь, в заброшенном месте, среди деревьев, сумерки наступают быстрее, чем в центре города; сумерки проникают в воздух, которым ты дышишь, скрывают все мелкое и оставляют главное. По дороге внизу с теплым шорохом проезжают машины, иногда слышны голоса людей, проходящих там по старенькому запыленному тротуару — чужие назойливые слова, не нужные ни тебе, ни мне. Они видят, что мы здесь, на холме, но они не смогут подойти, потому что их здесь не ждут. Потерпи немножко, скоро станет совсем темно…

— Я тебя обниму? — предложил он, но вкупе с интонацией, скорее, попросил разрешения. И неуверенно отпустил ее запястья. Решай. Когда умрешь, тебе будет все равно. Но, пока не умерла — решай.

— Давай, может быть, ногу твоей рубашкой перевяжем? — предложила девушка.

— Промыть бы надо для начала, — возразил Максим. — Все в порядке, не волнуйся. Иди сюда.

Наташа тут же переползла ему на колени, прижавшись к груди и повиснув на плечах.

— Почему ты мне не веришь? — простонала она. — Этот мир не для меня, я это чувствую… Я все равно умру…

— Мы все умрем. Расслабься, — посоветовал он ей на ушко, крепко-крепко обхватив ее маленькое хрупкое тельце. — Не держись, расслабься. Отдохни. Не бойся, ты в надежных руках…