Билет на солнце

— Девушка, молодая, красивая, что же Вы делаете?!

— Уйдите, пожалуйста! — не сдержавшись, заорал на женщину Макс. — Что, нашли спектакль, в котором Вы можете поучаствовать?!

Обидевшись и бормоча под нос причитания, пара неохотно побрела дальше. Снова остались на этом мосту наедине — ненадолго, только до тех пор, пока не пройдут очередные прохожие, которых ни Максим, ни Наташа не заметят. Под чьими-то шагами громыхали бетонные плиты моста, снизу на набережной грохотали грузовики, пыхтели автобусы и ревели глушители натюнингованных «семерок», коими любят хвастаться местные понтовилы, а Максим ничего не слышал и ничего не видел, словно в мире и не было ничего. Никогда не было. Он нервно постукивал кулаком по железным перилам.

— Неужели, ты думаешь, я смогу жить, увидев, как мою жену снесет поезд?! — умоляющим голосом тихо спросил Максим, пытаясь избавиться от ощущения пропасти между ними.

— Я не звала тебя смотреть! — спокойно заявила Наташа.

Максим придумывал фразы для дальнейшего разговора и одновременно в темпе просчитывал ситуацию. Конструкция моста не так проста, чтобы прямо с рельсов прыгнуть в речку. Здесь только неширокие просветы, но ниже еще масса перекладин, балок, опор — полчаса карабкаться между ними, прежде чем путь к земле будет открыт. А перепрыгнуть вон там она с ее ростом быстро не сможет. Моя маленькая…

Одним махом перелетел через перила. Она не шевельнулась. В благодарность за эту уступку не стал сразу применять силу. Максим отчетливо чувствовал, что весь трясется от волнения, но пока есть время, можно попробовать поговорить.

У Наташи подрагивала нижняя губа. Безумство прогрессирует. Горячий сквозняк продувает голову, и от этого возникает ощущение пробки в ушах. Последний шанс. Я люблю жизнь. А почему не кофе? Потому, что ты мыслишь… В бреду. Без сознания, но не в обмороке. Кто я?

Ты ненавидишь тех, кому везет.

Ты ошибаешься, но в чем, не понимаешь.

Ты проповедуешь раскованный полет,

Сама же в синем небе погибаешь.

Ты думаешь, что некуда бежать.

Ты заблудилась в собственной свободе.

Не жди — ты можешь много потерять.

И не спеши — ты можешь все испортить.

Такое ощущение, что она писала песни, зная, что будет в ее жизни несколько лет спустя. Максим с трепетом сел на противоположную рельсу лицом к лицу с женой и уточнил:

— И куда мы попадем, как все самоубийцы — в ад?

— Макс, нет жизни после смерти, — прошептала она.

— То есть, мы просто исчезнем? — переспросил он, убрав от лица взлохмаченные ветром волосы.

— Я выбрала, — ответила она.

Максима как будто резали скальпелем без наркоза. Он видел, как ей плохо, и понимал, что вряд ли сможет помочь. Он старше, он должен взять ситуацию под свой контроль, он должен придумать, что делать… Он может просто выволочь ее отсюда за шкирку, но интуитивно этот вариант кажется самым плохим.

— Давай, сейчас мы уйдем отсюда, — предложил он терпеливо, — поедем домой, где никого нет… или наоборот, в кафе, где люди, чтобы тебе не было одиноко… Куда захочешь! — он сделал неуверенный вдох, словно забыл, как дышать. — Мы с тобой поговорим… Ты расскажешь мне, что чувствуешь… Может быть, ты ошибаешься, и все не так плохо…

— Макс, у меня тоже есть тайна, — произнесла она внезапно. И пояснила, опустив голову: — Братик, который умер в день моего рождения. Я сама это сделала. Из ревности.

О чем она, Макс понял в ту же секунду — и отложил эту мысль в сторону.

— Хочешь убить еще и меня?! — уточнил он с жестокой откровенностью.

Но оказалось, Наташе больше нечем чувствовать боль даже от слов.

— Когда я умру, мне будет все равно, — не поддавалась.

— А меня не жалко? Мы оба на рельсах.

Она подняла на него стеклянные глаза.

— Иди домой.

Это был последний недостающий кирпичик в общей картине ее истории, которую Макс по крупицам собирал всю их совместную жизнь. Все встало на свои места. Ее ночные кошмары. Когда-то непонятная фраза Евгении: «Я ей все простила». Все стало ясно. И от этого — еще тяжелее на сердце… Она считает, что не заслуживает жить.

— Ты же была ребенком. Ты слишком строго себя судишь, — прошептал Макс. Язык с трудом поворачивался, чтобы сказать такое, ведь он сам отец…

Летом поезда ходят чаще. А точнее, очень часто: это же Сочи, летняя столица России. И хотя здесь два пути, и есть шанс, что поезд пройдет по соседним рельсам, но все равно каждая минута в геометрической прогрессии увеличивает шансы повстречаться с поездом. А Максу, как назло, не приходят в голову слова, чтобы успокоить свою девушку. А не приходят, наверно, потому, что она и так уже спокойна. Слишком.

Я же замечу, если рядом будет поезд? Я увижу, услышу, почувствую… Успею. Аккуратно по шпале подполз на коленках к Наташе поближе — настолько близко, что даже смог нежно-нежно обхватить трясущимися ладонями ее щечки.

— Что тебе нужно, чтобы жить? — спросил он вполголоса. — Я все для тебя сделаю, все, что ты сейчас попросишь, клянусь! И честное слово, у меня уже не осталось ни одной тайны от тебя! — страшно было смотреть в ее прозрачные глаза, которые под влиянием каких-то эмоций меняют цвет на холодный зеленый. Он всегда думал — когда она влюблена.

— Его оставили ненадолго одного, пока он спал в кроватке, — продолжала Наташа терпеливо и не ему вовсе. — У меня был день рождения, а об этом никто даже не вспомнил, потому что накануне Лешка ходить начал. Его в честь папы назвали. С самого начала, с тех пор, как мама ходила с животом, его уже любили больше, чем меня… Теперь я знаю, почему… Он проснулся, когда я накрыла его маминой подушкой, а я держала подушку, крепко прижимала, пока он не перестал трепыхаться…

Все холодело у Макса внутри; так бывает, когда пьешь ледяную воду и чувствуешь, как замерзает в груди, как сводит мышцы сосудов, а сейчас — еще и паралич всего, что есть в теле. Как будто душу заковали в лед. А спину жестоко жжет солнце. Уже вечер, откуда такая разница температур? Он, застыв неподвижно, смотрел жене в глаза, не понимая, шутка это или нет. Не желал верить, что такими вещами не шутят.

— А мы стояли друг напротив друга, два метра между нами. Целились винтовками друг другу в лоб вот так, — Макс изобразил винтовку руками и «прицелился» мимо Наташи. На мгновение только прикусил нижнюю губу. — Он сказал: «Если не выстрелишь ты — выстрелю я. Считаю до трех…»

Она заметно поняла больше, чем он смог произнести. Оценила его смелость. Оценила его силу воли — что сказал об этом, и что голос почти не дрогнул: голос подчинился его воле, ведь сейчас нельзя быть слабым.

— Ты сделал правильный выбор, — прошептала она.

— У него крыша поехала — он видел своими глазами, как человека на части гранатой разорвало. Сошел с ума, начал винтовкой по своим целиться. Ему психологическая помощь нужна была, а не надгробие. Спуская курок, я смотрел ему в глаза. Только выстрелив, понял, что можно было поступить иначе. Хотелось жить.

Она вдруг вскочила на ноги и пошла прочь прямо по рельсам. Максим едва не успел ухватить ее за краешек одежды: подвело то, что он стоит на коленях. Только встал и сделал шаг вслед за ней — и зажмурился от боли, упустив из внимания и Наташу, и собственные мысли. Что-то горячее и острое с такой силой проткнуло его тело, что не в силах устоять на ногах, снова опустился на землю. Нет, не все тело, а только ногу — Макс это понял в следующую секунду, когда почувствовал в стопе ощущения в сотню раз сильнее. Его так резко кинуло в жар, что закружилась голова, и из глаз хлынули слезы. Взглянул на босую ступню… С воплем вытащил из стопы кусок разбитой бутылки.