Билет на солнце

Максим хотел бы еще много чего ей сказать — приободрить, поддержать, утешить — но не мог подобрать хотя бы пару слов для адекватного словосочетания. А Наташе и не нужны были слова — зачем; часто ли они бывают правдой? Его руки — вот это важно.

В земле и в воздухе, словно на телефонной линии, возникли помехи; они не были заметны, просто интуитивно угадывались, потом нарастали, набирали силу и мощь и через несколько секунд превратились в глухой грохот — Максим за своими физическими и моральными переживаниями не сразу распознал в этих звуках приближающийся поезд. Притормаживая к вокзалу, вагоны со свистом проползали за его спиной, и тяжелая вибрация убеждала, что все позади. Как будто этот поезд был последним. Как будто теперь Ее уже ничто не убьет. Как будто ничего страшнее, чем сейчас, он уже не испытает.

Она тоже не может рисковать его жизнью. Так что придется терпеть. За один час жизнь человека иногда меняется до неузнаваемости. «Кто я?» — шумело фоном в ее пустой голове. Этот вопрос Максим Викторович задает школьникам на половом воспитании. Он требует десять ответов. Знает ли учитель, что бывают моменты, когда на этот вопрос нет ни одного? Кто я, если нет веса, нет слез, нет мыслей? Нет ничего. Только Ты. И твои кровавые следы — красная дорожка на светлых острых булыжниках железнодорожной насыпи. И твои монотонные успокаивающие покачивания. Пусть темнеет, и время пусть проходит мимо, не задерживаясь возле одинокой парочки на неприметном заросшем склоне. Я тебе — свою свободу, ты мне — свой покой. Я буду жить до тех пор, пока тебе это нужно. …Нет, хоть один — но ответ есть всегда. Я — это ты. С седьмого класса на своей собственной планете…

Больно — ты это слово вспомнишь не раз.

Закрыв глаза, лицо подставляешь ветру.

Сквозь время летят обрывки знакомых фраз.

Ты почти в забытьи, но вечно помнишь об этом.

Руки в стороны — с обрыва летишь, как птица.

Открываешь глаза — опять на краю стоишь.

Это ветер тебе никак не дает разбиться.

Он решил за тебя. Возвращайся домой, малыш.

Сидя на кровати, Максим смазывал рану на стопе сильнозаживляющим кремом. Ему наложили семь швов, и выглядели они устрашающе. Казалось, впервые после целой сотни лет Макс может дышать спокойно, и даже жгучий крем сейчас не причинял боли. Вчера на мосту ему казалось, что единственный выход — это, действительно, лишь портал на тот свет, но сегодня — вуаля! — все позади. Наташа сегодня весь день ведет себя, как посторонняя, но Максима это совсем не тревожит — она не отшивает его, не грубит, напротив, как с любым посторонним человеком, держится вежливо, воспитанно. Максим знает, друг познается в беде, и она это точно оценит.

— Знаешь, мне хочется побыть одной, — делилась с ним Наташа своими размышлениями. — В смысле, не сейчас, в комнате, а просто побыть ОДНОЙ. Хочется найти место, где не было бы никого из знакомых. Где не надо было бы отвечать на телефонные звонки, где не было бы Интернета… Где-нибудь подальше отсюда. Мне нужно немножко покоя, немножко отдыха… Как в спальном корпусе санатория. Несколько недель одиночества. Может быть, заняться собой, сходить к косметологу. Или дни напролет проводить в библиотеке… Мне впервые в жизни так плохо… Мне впервые в жизни так нужна ТИШИНА!

Тишина… В общем, он, Максим, ей мешает. Макс взглянул любимой девушке в глаза, и на его лице появился легкий намек на обиду.

— Ты можешь поехать в Италию одна, — предложил он разочарованно, завинтив крышечку тюбика. — Вряд ли из нашего свадебного путешествия что-то получится, если тебе хочется одиночества! — но, подавив в себе остатки эгоизма, добавил: — Может, тебе это поможет.

— Ты это серьезно? — уточнила она вполголоса.

Макс не смог выдавить из себя ни звука. Поэтому просто кивнул.

Если не считать сегодняшний, до ее отъезда осталось два дня. Максим старался не оставлять Наташу одну и с удовольствием таскал ее по своим работам: в клуб и сегодня в обед в школу. Катя просит купить экзотическую рыбку в круглом аквариуме. Странно, что после скоропостижной кончины черепашки, которую месяц назад ей купила бабушка, у Кати еще есть запал заводить другую живность.

Наташа заботливо ухаживала за его ногой, наверно, она чувствовала свою вину. Макс втихую был доволен: ее круглосуточные ласки стоили этой раны! При любой возможности Наташа делала ему на стопу компрессы из целебных трав, легкие массажи с облепиховым маслом, ванночки с теплой водой — она до сих пор уверена, что сочинская вода обладает неограниченными возможностями. По этой логике секс бы тоже не помешал, но Макс побаивался намекать ей на это.

Она была не в себе. Это замечали все окружающие. Катя регулярно повторяла ей, что не надо переживать, что ты не кровная дочь, Катя ведь не переживает; а Максим даже предложил Наташе вместе с ней переехать во Францию и оставить все, как было в последние годы, потому что здесь ей хочется умереть, а там была жизнь, которая ей нравилась.

— Жизнь, которая мне нравилась?! — удивлялась девушка грустно и с какой-то неясной Максиму иронией. — Я просыпалась в шесть утра, потому что в институт надо было добираться около часа. Я сидела на занятиях, но как будто отсутствовала там, потому что в обед мне надо было жить жизнью Атенаис, и я обдумывала, как я отыграю сегодняшний эпизод. Как я покажу то, что прописано в сценарии, и что я могу сделать «от себя», чтобы мой персонаж на самом деле жил. Я приезжала на съемки и оказывалась в совершенно другом измерении: сотня людей вокруг — режиссеры, операторы, осветители, декораторы, гримеры, рабочие, актеры, массовка, зрители… Веселье, шутки, улыбки… Любимая работа… …А потом, после работы, в одиннадцать или двенадцать ночи, я шла спать, заходила в подъезд, совершенно не похожий на наши российские, поднималась в съемную квартиру, в чужую атмосферу, созданную не для меня и не по моим желаниям. Я замыкала за собой дверь… и после всего этого шума оставалась… ОДНА… А ты говоришь, жизнь, которая мне нравилась…

Максиму, кажется, еще никогда не было с ней так сложно. То она уверяет, что ей хочется ТИШИНЫ и «побыть одной», то она жалуется именно на одиночество. То говорит, что рождена быть актрисой, то жалеет, что по профессии надо какой-то кусочек жизни проводить по сценарию. Максим не мог придумать, как с ней сладить; он уже сказал ей все слова, которые знал, вывел все формулы счастья, которые были возможны в ее нематематическом мире, но Наташа по-прежнему была словно закрытая книга. Он чувствовал, что строит отношения с ней не в том направлении — это как в постели: девушка не раскрывается с тобой, значит, ты делаешь что-то не так; но как еще можно вести себя — просто не представлял. Возможно, со временем все встанет на свои — прежние — места, но этого времени нет! Через два дня она уедет в Италию, а оттуда, не возвращаясь в Сочи, останется в Москве на последний год учебы…

Что за грохот? Макс отвлекся от телевизора и прислушался. Наташа ушла на кухню сварганить им с Катей что-нибудь вкусненькое к сериалу и, похоже, что-то там уронила.

— Малыш, все в порядке? — крикнул он с дивана.

Никто не ответил. Макс встал, оставив Катюху, и отправился за женой. Если бы не события последних дней, он не испытывал бы сейчас чувство тревоги по любому, даже самому незначительному поводу. Распластавшись на обеденном столе, Наташа тихо плакала, спрятав лицо, а на полу валялась открывалка-нож для консервных банок.

— Зай, что такое? — заботливо поинтересовался Максим, сев рядом на мягкий диван и обняв девушку за плечи. На кухонном столе возле раковины валялась причина — покореженная банка паштета. Наташа никогда не умела открывать железные банки — лезвие открывалки заточено под правшей, как и лезвие всех стандартных ножниц (она не раз жаловалась, что ей неудобно вырезать что-то из бумаги).