Страница 16 из 54
Невольно улыбаюсь, наблюдая за ними.
Даня присаживается на корточки перед Серёжей, стараясь быть с ним на одном уровне. Мой двухлетний карапуз тычет пальчиком в его нос и серьёзно заявляет:
– Би-би!
Никольский делает круглые глаза:
– Я что, машина?
Серёжа заливается смехом и снова тычет:
– Би-би-би!
Данька вдруг подхватывает Серёжу под мышки и кружит, изображая сирену:
«У-у-у-у! Полицейская машина едет!»
Сынок визжит от восторга, его смех звенит, как колокольчик. Замечаю, как молодая мама на соседней скамейке улыбается этой сцене.
Вдоволь набесившись, они оба подбегают ко мне, точнее бежит Серёжа, а Даня только делает вид. Малыш протягивает мне найденный «клад» – грязную шишку, лопоча:
– Мама, зими! — что в его языке означает «возьми».
Беру шишку, делая вид, что это драгоценность:
– Спасибо, сынок! – говорю, целуя его в макушку. – Мама спрячет её к себе в сумочку.
Серёжа довольно хлопает в ладоши.
Даня опускается рядом на скамейку, отряхивая колени. Его джинсы в песочных пятнах, на рубашке следы маленьких пальчиков.
– Он сегодня сказал “дя-дя”! — гордо сообщает он, как будто Серёжка произнёс целую речь.
– Ну-у-у, это надо отметить, – смеюсь я, и Данька улыбается.
– Ма-ам, – тянет сын, дёргая меня за футболку.
– Ам-ам!
Даня подхватывает его, усаживая к себе на колени:
– Вот мороженым и отметим. – Подмигивает мне, а после обращается к племяннику:
– Правда же, мужик? Ты ведь хочешь мороженое?
– Дя, – активно кивает сын, с детским восторгом глядя на Никольского.
– Тогда держи, – подставляет он сжатый кулак Серёжке, и тот ударяет по нему своим маленьким кулачком. – Только давай сначала вытрем руки, а то мороженка будет в песке.
Данька достает из кармана влажные салфетки – я даже не знала, что он их носит с собой – и начинает бережно вытирать Серёжины пальцы, один за другим, комментируя:
– Раз, два, три… Где пятый? Ах вот ты где, проказник!
Сын хохочет, пытаясь спрятать ручки. Я смотрю на них и думаю: Может, наша встреча была не случайной? Может, это сам Костя направил к нам своего брата, который умеет разговаривать на языке двухлеток и знает, что лучший способ утешить – это превратить всё в игру. Зная, что он хоть немного сможет заполнить ту пустоту, что он после себя оставил.
Иду следом за Даней, который несёт на руках сонного Серёжу. Малыш обхватил его шею липкими от мороженого ручками и бормочет что-то неразборчивое:
– Дя… ня… ня-ня…
Даня поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и я вижу, как его лицо становится мягким, почти детским.
– Мне пора, комарёнок, – шепчет он. – Дядю Даню ждут на работе.
Сын хмурит бровки, его губки дрожат. Я знаю этот момент – сейчас он расплачется.
– Не-е… — тянет он жалобно, крепче цепляясь за Данину шею.
Даня вдруг достаёт из кармана связку ключей и протягивает малышу.
– Держи. Я обязательно за ними вернусь, и мы ещё погуляем. Хорошо?
Сын кивает, сжимая ключи в кулачке, и сразу успокаивается, прижимаясь щекой к Даниному виску.
Я забираю его у Никольского. Он уже почти спит, но всё ещё держит эти дурацкие ключи. Скажи «пока», – шепчу я ему на ушко.
Сын кряхтит и бормочет:
– Па-па… дя…
Даня придерживает входную дверь, запуская нас с сыном в дом, прощается и быстро уходит, поглядывая на часы.
Серёжа засыпает, не выпуская ключи из рук. Я осторожно разжимаю его пальчики, укрываю одеялом и ложусь рядом листая фотографии в телефоне.
Костя. Фотография с нашей свадьбы скачанная с интернета.
Резко закрываю галерею, встаю и, чтобы не разреветься, иду к окну, переключая свои мысли. Думая о том, что его нужно закрыть, иначе за ночь комары налетят в дом.
Рука замирает на раме.
Мне кажется или через дорогу, под старой липой действительно стоит какой-то мужчина?
Я дёргаю штору, проверяю замок.
Сердце колотится где-то в горле.
Спустя несколько минут осторожно приоткрываю шторку, заглядывая в образовавшуюся щель, но там уже никого нет. Может, никого и не было? А всё – это игры теней моей паранойи и разбушевавшегося воображения?
«Ну, здравствуй, дочка»
Ольга
Тьма. Густая, липкая, обволакивающая. Я ворочаюсь в постели, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Серёжа сопит рядом, его маленькая ручка доверчиво лежит на моей груди. Родной мой. Прижимаю сыночка к себе. Сквозь дремоту целую в вихрастую макушку, вдыхая его аромат, как внезапно замираю, задержав дыхание и слыша в корридоре скрип половицы.
Моё тело напрягается до дрожи.
В доме кто-то есть.
Я зажмуриваюсь сильнее, притворяясь спящей, но сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Сквозь ресницы вижу: в дверном проеме чёрная тень. Высокий, широкоплечий силуэт в капюшоне.
Он движется бесшумно, как призрак.
Это тот самый мужчина, которого я видела в баре неделю назад.
– Костя? – вырывается у меня шёпотом, и я тут же кусаю язык. Глупая, глупая надежда!
Тень замирает. Медленно, будто в замедленной съемке, рука в чёрной перчатке тянется к капюшону.
– Ну, здравствуй, дочка.
Этот голос. Этот проклятый, ненавистный голос, который преследовал меня в кошмарах все эти годы.
Отец.
Страх пронзает насквозь ледяной стрелой. По телу в сию секунду разбегается паническая дрожь. Задыхаюсь, готовая выть от бессилия. Он нашёл нас! Нашёл! Весь мир сужается до одной точки – до его лица, до этих холодных, бездушных глаз. Горло сдавливает спазмом, ноги становятся ватными.
Серёжа ворочается у меня на руках. Меня трясёт, но я крепче прижимаю к себе сына, закрывая его собой. Отец смотрит на внука с отвращением.
– Это отродье не должно жить, – брезгливо говорит он, выставляя вперёд правую руку, в которой зажат пистолет.
Чёрный, блестящий и, он направлен прямо в моего малыша.
– Нет! – хриплю я, прикрывая Сережу собой. – Пожалуйста, пап, не трогай его!
Грохот выстрела.
Ба-бах!
Тёплая жидкость на моих руках.
Ба-бах!
Я кричу, разбирая горло…
…и просыпаюсь.
Комната. Тишина.
Серёжа мирно посапывает рядом.
Я дрожу, как в лихорадке, сжимая его так сильно, что он хнычет во сне. По щекам стекают горячие слёзы.
Утро. Солнечные лучи лезут в глаза, будто насмехаясь над моим состоянием. Руки трясутся, когда я наливаю кофе, половина проливается на стол. Я никак не могу отойти от ночного кошмара.
– Ма-ам! – Серёжа стучит ложкой по тарелке, размазывая кашу по всему столу.
– Тише, солнышко, – цепенеющими пальцами вытираю разводы.
На календаре суббота, поэтому вместо сада я отвожу сына к Марии Петровне. Сегодня он переночует у неё. Мне так будет спокойнее. Соседка забирает его у калитки, целует в макушку:
– Мариночка, ты что-то совсем бледная. Умаялась?
Киваю.
Я вправду устала за последнее время.
– Тебе нужно больше отдыхать, – заботливо говорит она.
– Да, но если я буду больше отдыхать, то и зарплата будет меньше, а расходов меньше не становится.
Мария Петровна понимающе вздыхает.
– Ты, конечно, права, девочка, но не забывай, что тебе нужно заботиться о сыночке. Измотаешь себя, кто будет о нём заботится? Хотя, думаю, ты и сама знаешь, – отмахивается она. – Ладно, беги на свою работу, пока не опоздала, а мы тут с Серёженькой пойдём огород польём.
Я целую сына в щёку, он тут же вытирается ладошкой.
Подсобка бара пахнет дезодорантом и старыми футболками. Я натягиваю чёрную рубашку с логотипом заведения.