Страница 14 из 54
«Единственное, что осталось»
Ольга
Даня замер. Его глаза расширились, будто перед ним внезапно материализовался призрак.
– Что? – выдохнул он. – Сын?
Я уже жалела, что не сбежала сразу, как только увидела его у бара. Но теперь поздно.
– Да, – шепчу я, стиснув зубы. – Его зовут Серёжа, ему два с половиной годика…
Даня медленно опускается на бетонный блок, словно его ноги внезапно отказали. Он проводит ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль.
– Охренеть…У Костяна есть ребёнок…
Я киваю, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот вырвется из груди.
– Он знал?
– Нет, – говорю, возвращаясь на прежнее место. – Я так и не успела ему рассказать о своей беременности, – не вдаюсь я в подробности. – Понимаешь, Дань, моя мама… – запинаюсь на этом слове, поскольку уже совсем отвыкла от него.
С тех пор, как я узнала про неё и мужа, стараюсь больше не думать о ней, не вспоминать. Одна только мысль об этой женщине – пытка, словно кислота обжигает внутренности, причиняя невыносимую боль. Возможно, я плохой человек и отвратительная дочь, но не могу перестать думать о том, что всё, что произошло со мной, Костей и нашим сыном – из-за неё. Сколько я её помню, она всегда мечтала утереть нос Голщину и вернуть себе АИСТ, и вот к чему это привело.
Если бы мама просто хотела обеспечить моё будущее, то продала бы эти проклятые акции, а вырученные деньги положила бы на трастовый фонд, но нет же. Для Елены Романовой было дело принципа, чтобы они остались в нашей семье, а когда поняла, что меня не интересует её долбаный холдинг, втянула во всё ещё и Авдеева. Его смерть – её вина. Это её враги расправились с ним и то же самое сделают с нашим сыном, если узнают о его существовании.
Я кратко рассказываю обо всем Костиному брату, опуская некоторые детали. Например, умалчиваю о том, что мама и Авдеев были любовниками, или то, что наш брак был фиктивен. Ни к чему Даньке об этом знать.
– Теперь-то ты понимаешь, почему я была вынуждена скрываться всё это время? Если бы дело было только во мне… на себя мне плевать, но я не могу рисковать Серёжей. Он единственное, что осталось у меня от него… – сглатываю, прогоняя образовавшийся ком в горле.
Данька молча обнимает меня за плечи:
– Успокойся, ты не одна теперь. У вас есть я, мама. Она будет рада узнать, что у неё есть внук.
– Нет, Дань! – задыхаясь от беспокойства, мотаю головой. – Пообещай, – хватаюсь за его рукав, смотрю прямо в глаза. – Нет, лучше поклянись памятью Кости, что ты никому не расскажешь о его существовании: ни матери, ни Артёму, ни одной живой душе!
Никольский хмурится, глядя на меня с такой обидой, что мне становится не по себе.
– Но мы ведь вам не чужие… – голос парня дрогнул. – Мы ваша семья. Это несправедливо, Оля. Мы ведь тоже его потеряли. У матери инфаркт случился, когда она о его смерти узнала, еле откачали.
– Ты, конечно, прав, но не понимаешь главного – это не моя прихоть.
Даня сжимает челюсти.
– Ты мне не доверяешь?
– Дело не в доверии. Просто каждый, кто знает о нём – угроза! Меня ищут, а значит, могут за вами следить. Думаешь, мне было так легко отказаться от прежней жизни, оборвать все связи и оставить дорогих мне людей? – вспоминаю про подругу, по которой безумно скучаю. – Нет. Ты и представить не можешь, через что я прошла. Даже сейчас, находясь здесь с тобой, я очень сильно рискую.
– Замотаются за мной следить, – хмыкает Никольский. – Я весь последний год в учениках у именитого диджея трудился. Знаешь, сколько мы городов поисколесили? Не думаю, что за мной кто-то хвостиком плетётся. За матерью – да, могут, она на одном месте сидит, но за мной навряд ли. Так что можешь не трястись. Завтра у нас выступление на местном фестивале, а после уедем в столицу. Так и быть, матери пока не скажу, но мне-то хоть племянника покажешь?
Улыбаюсь, думая о том, что Данька такой же непробиваемый, каким был его старший брат. От этой мысли на душе становится тепло. Я достаю из кармана телефон и, открыв в нём фото сына, протягиваю Дане.
Никольский берёт его дрожащими пальцами. Его глаза прилипают к экрану, где смеющийся малыш с темными волосами и огромными серыми глазами смотрит прямо в объектив.
– Похож, – шепчет он, – вылитый Костя.
Киваю, сжимая руки в замок, чтобы унять дрожь.
– Только цвет глаз мой, – говорю я, испытывая щемящую нежность к сыну и в тоже время горечь от воспоминаний о его отце. – Остальное всё папино.
Парень увеличивает фото, впитывая каждую чёрточку маленького племянника. Его палец замирает над экраном, будто он боится коснуться и развеять этот мираж.
– Чёрт… – отворачивается, резко махнув рукой по лицу. – Познакомишь?
Я молчу.
Данька понимающе кивает:
– Ясно. – Возвращает мне телефон. – Но ведь связь-то мы должны как-то поддерживать. Мы ведь не можем сделать вид, что сегодняшнего вечера не было, и разойтись в разные стороны. Я хочу знать, что у вас всё в порядке.
Я киваю. К глазам вновь подступают слёзы.
Данька прав, они тоже имеют право видеться с Сережей. Он и тётя Рая его единственные родственники по отцу. Я чувствую себя отвратительно при мысли, что лишаю сына семьи. Что бы сказал на это Костя?
Стираю пальцами слёзы. Поднимаюсь на ноги и протягиваю руку Даньке, командую:
– Пошли.
– Куда? – недоумевающе смотрит на меня брат мужа.
– Ты же хотел познакомится с племянником.
– Уверена?
– Да. Давай, пока я не передумала, – заставляю себя улыбнутся, искренне надеясь, что не пожалею о своём решении.
«Живое напоминание»
Ольга
Наши дни
Даня ворвался в нашу жизнь, как внезапный порыв ветра, сметая все границы, которые я так тщательно выстраивала и берегла годами. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как мы внезапно встретились в баре.
Дни как и прежде идут своим чередом. Кажется, ничего ощутимо не изменилось, но с появлением Никольского нарушился привычный баланс. Он стал напоминанием о прежней жизни, и я все больше тоскую по своему прошлому: по друзьям, по Ричику, о судьбе которого мне совсем ничего неизвестно, потому что я предала своего любимца, оставив его в Настином приюте. Скучаю даже по родному городу, из которого бежала в страхе. Наверное, поэтому не стала вновь менять своё место жительства и не смогла отказаться от общения с Костиным братом.
Даня – единственный родной человек, после сына, разумеется, который есть у меня сейчас. Понимаю, конечно, что поддерживая связь с ним, очень сильно рискую. В первые недели две после его отъезда я была как на иголках и дёргалась от каждого шороха, но теперь успокоилась. Кажется, за Никольским действительно никто не следит, иначе на меня давно бы уже вышли.
Иногда, когда Серёжка засыпает, а тишина в доме становится слишком гнетущей, я ловлю себя на мысли: а правильно ли я поступила? Ведь Данька – часть того мира, от которого я бежала. Мира, где каждое неверное слово, каждый лишний взгляд могут стоить свободы… или жизни. Но стоит мне вспомнить его улыбку, когда он впервые увидел своего племянника, сомнения отступают.
В тот вечер, когда я на свой страх и риск пригласила Никольского к себе домой, Серёжка уже уснул, так что впервые он его увидел мирно спящего в кроватке.
Сыночек спал, зарывшись носом в подушку, как всегда беспокойно, будто даже во сне куда-то бежал. Неугомонный. Я стояла в дверях детской, сжимая в руках стакан с уже остывшим чаем, и наблюдала, как Даня осторожно переступает порог.
Он замер у кроватки, не дыша. В свете ночника его лицо казалось неестественно бледным, а в глазах что-то такое, от чего у меня сжалось сердце.