Страница 22 из 27
— Наша! Наша! Нечисть! — гомонят русалки.
— Да где же ваша-то? Вы вода, а она нет, она из других стихий. Понимать нужно!
— Из других? — русалки растерянно переглядываются и ослабляют хватку. — Не вода?
— Нет. А ты тетёха чего идёшь с ними? Гони их прочь, свиристелок этаких!
Слова нечистика придают мне уверенности, поднимаю ладонь и касаюсь ей одной из русалок, желая оттолкнуть.
— Ой, больно! Жжётся! — визжит та и отскакивает.
Прикасаюсь к другой русалке, и та тоже вскрикивает и отбегает прочь.
Ух ты! Получается!
— А ну, разошлись! — выкрикиваю и принимаюсь толкать остальных раскрытыми ладонями.
— Жжётся, жжётся! Не наша! Огонь! Огонь, а не вода! — верещат речные девки и разбегаются в разные стороны, исчезая в тумане.
— Вот то-то же! — подбоченясь выдаёт мохнатый нечистик. — Ну идём, чего рот раскрыла? Я тебе владения покажу. Хоромы знатные!
— А ты кто такой будешь? — спрашиваю, с подозрением глядя на бесёнка.
— Анчутка я. К бывшей матушке в услужение приставленный. Ну идём, идём. Скоро петухи закричат.
3
Петухи, действительно, запели из каждого двора, оповещая о восходе солнца. Обычно в это время я занимаюсь домашними делами: выгоняю корову к пастуху, дудочкой созывающему стадо, кормлю поросят, кур, выпускаю гусей пастись на лужок возле речки. И чувствую себя при этом достаточно бодро, ведь спать ложусь вместе с солнцем, на вечорки и посиделки с парнями и девчатами, мачеха меня никогда не отпускает.
Но сегодня почему-то глаза начинают слипаться. Ноги наливаются тяжестью, руки слабеют и падают плетьми вдоль тела, веки слипаются, будто их мёдом намазали. Что за напасть?
— В баню, дурёха! В баню ступай! Хватит глазищами хлопать, домой поторопись! — дёргает меня за рукав Анчутка.
— Зачем в баню-то? Сейчас к речке спущусь… умоюсь холодной водицей и… — зеваю и сладко потягиваюсь. Кажется, я сейчас усну прямо здесь, посреди дороги.
Но нахальный нечистик не даёт мне покоя. Он принимается щипать и тащить за подол, заставляя тащиться вслед за ним в сторону бани.
— Что со мной такое? Почему спать так хочется? — бормочу, с трудом переставляя ноги.
— Дык наше время закончилось. Петухи оповестили, что пора на покой. Наше время — ночь.
— Наше?
— Знамо дело! Нечисть правит по ночам, а днём отдыхает. Ну разве что в баньку к тебе кто-то забредёт и разбудит, тогда другое дело. А просто так по деревне таскаться — не дело! — тарахтит Анчутка, заталкивая меня в приоткрытую дверь.
Войдя баню, я будто попадаю в родной дом, во всяком случае, ощущается всё именно так. Сердце подпрыгивает от радости, тёплое чувство разливается внутри.
Здесь царит полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь маленькое оконце под потолком.
Воздух тяжёлый, насыщенный влагой и ароматами, кажущимися неожиданно родными. Душистый запах свежих веников: берёзовых, можжевеловых, дубовых, лёгкая копоть от печи.
И повсюду разливается острый запах дерева, ведь оно везде, снизу доверху. Полы, стены, скамьи — всё из брёвен, слегка потемневших от пара. На полу — опилки, чтобы ногам не было холодно.
Деревянные полки-скамьи ступенчато поднимаются вверх. На одной из скамей, пониже, стоит деревянное корыто, рядом — чугунок для кипятка.
В углу — печь-каменка, обложенная сверху камнями, частью выступающими наружу. От неё тянется приятное тепло, хотя в это раннее утро её никто не топил.
— В угол ступай, за печку. Там твоё место, там бывшая матушка спала, — подталкивает меня Анчутка.
Повинуюсь, хотя не понимаю, как можно спать за печкой, но стоит мне сделать шаг вперёд, как я попадаю в просторные хоромы, в несколько раз больше самой бани.
Удивляться нет сил. Опускаюсь на широкую постель и забываюсь глубоким сном.
Во сне вижу густой тёмный лес. Старые деревья стоят стеной, вся поверхность их испещрена мхом и лишайником. Ветки переплетаются высоко над головой, так что свет пробивается редкими, тусклыми пятнами. Корни торчат наружу, скрученные и обвивающиеся друг вокруг друга, образуя под собой узкие норы.
Воздух вокруг холодный, сырой и тяжёлый, насыщенный запахом гниющей листвы и влажной земли. Под ногами — ковёр из прошлогодних листьев и оплывших шишек.
По лесу разносится хруст сухих веточек, скрип старых крон и редкое непонятное шуршание — будто что-то невидимое шевелится в подлеске. В полумраке мелькают белёсые очертания грибов и старых пней, покрытых паутиной. На густом мхе блестят капли, медленно стекающие, подобно слезам.
На поляне прямо передо мной стоит избушка — трухлявая, крючковатая, словно выросшая из земли и являющаяся частью леса. Её стены искривлены, брёвна рассохлись и почернели от влаги. Кое-где кору древесины прорвала гниль, и сквозь щели видны заросли светящейся плесени. Крыша просела посередине, черепица местами осыпалась, а на месте конька разрослась зелёная подушка мха.
Дверь, прибитая кривыми гвоздями, едва держится на петлях и при каждом дуновении ветерка издаёт скрип, похожий на стон. Окна забраны засовами и какими-то лохмотьями, но в одной щели виден слабый огонёк — тусклый, зелёный, похожий на свет светляка. Из избушки тянется аромат сушёных трав, копоти и чего-то приторно-сладкого.
Приближаюсь, испытывая невольный трепет. Кто может жить в этом убогом месте?
На крыльцо выходит старуха: сгорбленная, страшная, в чёрной одежде. Рост её невелик, но странная тяжесть чувствуется в каждом движении. Кожа на лице и руках — тонкая, высохшая, тёмная. Нос — большой, крючковатый, с горбинкой, кончик покрыт похожими на бородавки бугорками. Рот узкий, но длинный, как щель от уха до уха, а когда старуха обнажает зубы, вижу, что это острые, длинные, железные клыки.
— Новая нечисть пожаловала! Ну что, приняла хозяйство? Обживайся, непутёвая. В этой бане тебе век вековать. И не один, — заскрипела старуха хриплым голосом, похожим на воронье карканье.
— Почему нечисть? Почему вековать? — спрашиваю, с опаской пятясь прочь от гнилой избушки.
В это время из густой травы выглядывает мохнатая мордочка Анчутки. Он вновь хватает меня за рубашку и тянет куда-то вниз, за собой.
— Идём отсель, матушка! Не связывайся с этой злыдней, — шепчет он испуганно.
— Погоди…
Но настырный бесёнок всё тянет и тянет меня за собой, пока я не проваливаюсь куда-то в гулкую пустоту.
Прихожу в себя, лёжа на той самой постели, в которой уснула. Рядом с кроватью скачет и кривляется Анчутка, радостно повизгивая и цокая копытцами.
4
— Ты чего гоношишься? — прикрикиваю на скачущего нечистика.
— Дак, это… От ведьмы тебя спасал! — выпаливает тот и строит недовольную мордочку. — А в ответ никакой благодарности!
— Она мне снилась. Это всё не взаправду.
— Как же! Снилась! Всё взаправду! В лесу была, баньку нашу уютную, родненькую покинула, пришлось следом бежать, выручать, — стоит на своём Анчутка и обиженно надувает щёки.
— Ладно тебе, не обижайся, — говорю примирительно, но скорее для того, чтобы бесёнок угомонился. В том, что ведьмина избушка и злобная старуха были на самом деле, я очень сомневаюсь.
Выглядываю в оконце и вижу, что солнце заходит, на речку опускаются ранние сумерки. Вот те раз! Целый день проспала! Меня поди дома уже хватились, ищут. Вскакиваю с постели и шагаю в сторону печки, собираясь попасть в баню, а через неё на улицу.
У меня это отлично получается, стоит мне шагнуть за каменку, как оказываюсь в той самой бане на окраине деревни, где моется местный люд.
— Ты куда это намылилась? — спрашивает нечистик, увязавшийся следом за мной.