Страница 21 из 27
Птицы разлетаются прочь с пронзительными криками, зубчатые преследователи тоже ныряют в траву и устремляются прочь.
А вот мне некуда податься. Бежать бессмысленно, спрятаться негде. А чудовище всё ниже и ниже. Это он, мой мучитель! Теперь он точно сожжёт меня дотла…
От ужаса падаю на землю и закрываю голову руками. Зажмуриваюсь, перестаю дышать, ожидая неминуемой смерти.
Но дракон медлит. Слышу, как он опускается на землю, как ходит вокруг, придавливая траву к земле когтистыми лапами. А потом…
Горячая мужская рука касается моего плеча.
Это он. Это он! Это он!
Не шевелюсь, не оборачиваюсь. Не хочу его видеть, не желаю опять чувствовать выжигающий нутро огонь.
— Ты не сможешь убежать. Ты теперь моя жена, — шепчет, опускаясь на землю рядом со мной.
— Нет, нет, нет… — начинаю шептать, как заведённая.
— Да, любимая. Да. Повернись ко мне. Теперь тебе не будет больно. Мой жар с этой ночи стал частью тебя.
Ну уж нет! Размечтался! Добровольно я на это не соглашусь.
Но дракону не нужно моё разрешение. Он легко переворачивает меня и опускается сверху.
— Отпусти… — шепчу, упираясь руками в мужскую грудь.
Он лишь скалит зубы в ответ и впивается в мои губы поцелуем.
В тот же миг сладостная нега растекается по телу. Мне горячо, но не так, как до этого. Теперь этот жар доставляет не боль, а наслаждение.
— Сладко, любимая? А будет ещё слаще, — обещает моё чудовище со змеиными глазами.
Не сопротивляюсь. Нет сил. А главное — больше нет желания. Каждая клеточка тела трепещет и ждёт продолжения. Понимаю, почему — я его. Но это ещё не всё. Я его, а он мой! Он мой…
— Теперь ты навсегда моя, — шепчет дракон, покрывая поцелуями моё лицо, лаская горячими пальцами тело. — Скажи, что моя…
Сопротивляюсь этому безумию, но сила воли слабеет с каждой минутой.
— Моя…
— Твоя… — это слово выскальзывает само по себе.
Но в тот же миг приходит осознание. Он искал меня тысячу лет и больше не отпустит. Но и не надо. Ведь я теперь его. А он мой.
Хозяйка старой бани
По просьбе мачехи ведьма обратила меня в нечисть. Но я не унываю. Местечко, куда отправила меня старая колдунья: тёплое, уютное. Да и гости здесь такие, что не соскучишься: девки гадают, навьи свадьбы справляют. Обживаться начала потихоньку, привыкать к новому положению.
1
Засыпая в своём закутке за печкой, слышу сердитое бормотание мачехи. Она всегда недовольна, днём бранит меня почём зря, а по вечерам жалуются своей любимой дочке Владе, какая я неумеха.
Вздыхаю и закрываю глаза, засыпая под привычное ворчание. Мачеха всегда мною недовольна, угодить ей никогда не получится. Как ни старайся, всё впустую.
— Если бы не тетёха окаянная, уже бы давно тебя сосватали, доченька. А так только к ней и едут женихи, так и кружат, коршуны проклятые, — продолжает бубнить мачеха. — Ну ничего, ничего… Есть у меня средство. Узнала у ведьмы. И время сейчас подходящее. Грань между мирами истончается…
Дальше не слышу, погружаюсь в сон. За день намаялась, и утром вставать ранёхонько, чуть свет.
Как бы мачеха ни кляла меня лентяйкой да неумехой, но весь дом на мне. И уборка, и стирка, и готовка. За водой сходить, скотину кормить да поить, шить, прясть да вышивать, всё мне делать приходится.
Утром вскакиваю на зорьке. Ёжась от утренней прохлады, выбираюсь из-под старого овчинного тулупа, что служит мне одеялом, и спешу к печи. Надобно золу выгрести да затопить печку, пока мачеха не проснулась. А то заругается ведь, что в доме зябко, ещё и за косы оттаскает.
Вот только в доме царит непривычная тишина. Не ворочается на печи Влада, не похрапывает мачеха. Даже кот не показывается, а ведь обычно под ногами трётся, мурлычет, молочка выпрашивает.
Тревожно на сердце делается. Заглядываю на печку, проверить сестру, а той нет на месте. Пусто. Лишь одеяло стёганое валяется. Мачехи тоже нигде не видно, и следа не наблюдается, будто сквозь землю провалилась.
Что за чудеса? Неужто раньше меня встали?
Выбегаю во двор, но здесь тоже тихо и пусто. Куда-то разбежались все куры, не мычит корова, требуя дойки, не хрюкают голодные поросята.
Как же так, куда все делись?
Вдруг из-под крылечка выглядывает кошачья морда. Да не простая, а на редкость упитанная, гладкая. Ещё и с густыми усами, как у солидного мужика.
Понимаю, что это не обычная животинка, а нечистик. Вот только какой именно? Ведь до этого я их в глаза не видала. Точно не домовой. Его по-другому описывают. Да и откуда у нашего домового такие густые усы, ещё и чёрные? Говорят, он на хозяина должен быть похожим, а значит, наш домовой рыжий, не иначе. А этот весь чёрный, как смоль.
— Чего пялишься? Не признала? — спрашивает котяра, выбираясь наружу и шагая в мою сторону на задних лапах.
— Нет, — качаю головой.
— Из дворовых я, за порядком следить к этому двору приставлен. Понятно?
— Понятно, — киваю, разглядывая его во все глаза.
— А ты, это… К себе иди, нечего по двору скитаться. Не дело это. Каждой нечисти своё место отведено, вот туда и топай.
— Какое место?
— Дык знамо, какое. В баню ступай.
– Зачем? – Выдыхаю удивлённо.
– Вот там и узнаешь.
2
Совершенно сбитая с толку, направляюсь к окраине деревни. Туда, где на бережку реки примостилась старая баня. Место это особое, сакральное, тайнами окутанное, потому-то стоит в отдалении от людского жилья.
Солнце пока не встало, лишь небо слегка порозовело, да разлился по окрестностям деревни густой туман, белый, как молоко. Вдруг слышу: плеск воды, шёпот, приглушённое хихиканье и хлопки. Купается кто-то в речке за баней.
Замираю, вглядываясь в белёсую муть. Кто же решился в такую рань? Да и день-то какой не подходящий! Нечисть в силу входит, а ну как утянет на дно?
Шагаю всё медленнее, чувствую, как сердце подскакивает в груди, гулко отбивая удары. Колкие мурашки ползут по спине, с отчаянной скоростью разбегаясь по телу, отчего оно покрывается грустной кожей.
Сквозь туман вижу очертания старой бани, заросли рогоза. Старая ива, растущая возле сруба, склонила длинные ветви с пожелтевшими листьями к самой воде, будто бы желая помыть их в реке.
Приглядевшись, замечаю, что за гибкую ивовую лозу цепляются тонкие девичьи руки и тянут ветки вниз.
— Гляньте-ка, кто это к нам пожаловал? — раздаётся тонкий девичий голосок. — Новая сестрица!
— Сестрица, сестрица! — вторят ей такие же звонкие, как колокольчики, голоса. — К нам, к нам!
Из тумана выбегают длинноволосые девушки в мокрых белых рубашках и с хохотом бросаются ко мне.
— К нам, в омут, в самую глубину! А то скоро солнце взойдёт, обожжёт. Петухи закричат, прогонять станут! — вереща на все лады, девчонки окружают меня, подхватывают под руки и увлекают за собой.
Одна из них торопится обогнать остальных и первой добежать до речки. Оборачивается ко мне спиной, выставляя на обозрение разорванную рубашку, из-под которой виднеются гладкие кости рёбер, не прикрытые плотью и кожей.
— Русалка! — выпаливаю, задохнувшись от ужаса.
— Верно, верно! И ты с нами пойдёшь, ты наша сестрица! Наша, родная, мы тебя чувствуем!
— Пустите, я не ваша! Я живая! — кричу, пытаясь освободиться из цепких, холодных пальцев речных девок.
— Неживая! Наша!
— Брысь отсель, шалопные! Совсем ополоумели? Не ваша она! — неожиданно на берег выскакивает мохнатая зверюшка на козлиных ножках и машет в сторону русалок короткими лапками с чёрными коготками.
Понимаю, что это нечистик какой-то, может, шишик или анчутка. Эх жаль, я в них совсем не разбираюсь!