Страница 1498 из 2474
– Я клянусь тебе. Она чертовски сумасшедшая. Она заманила нас обоих в ловушку. Пожалуйста… не делай этого…
Позади шум – это Лила, в панике бросающаяся к нему.
– Джона, остановись!
Он встретился взглядом с Куртом, почувствовав внезапный трепет внутри. Прошептал:
– За Лилу.
И одним быстрым движением глубоко вонзил нож в шею Курта, затем резко провел им поперек. Лила закричала.
Глаза Курта выпучились от шока, и он упал на четвереньки, из шеи на пол хлынул поток крови. Содрогаясь, он попытался взглянуть вверх и как только встретился с глазами Джоны, рухнул на бок, а из его горла вырвался ужасный булькающий звук. Джона, затаив дыхание, с торжеством наблюдал, как горячая кровь пузырилась на шее Курта, его губах, носу, как дергалось его тело.
– О боже, – тихо прошептал Джона, и ошеломленная улыбка расплылась по его лицу. Ибо там, перед ним, медленно умирал Курт Ройалл, свернувшийся калачиком на полу.
Постепенно подергивания становились все слабее, реже, но все же продолжались; и вот, наконец, с последним жалобным вздохом тело Курта затихло.
Странное, головокружительное ликование охватило Джону в эту минуту. Он сделал это:
он спас ее
! Теперь, если бы он захотел, мог бы даже рассмеяться. Испытание пройдено, и он подкрепил свое желание актом насилия. Пусть снисходительность последует за победой – ибо Лила, его Лила, теперь была свободна.
Послышался ужасный звук, животный вопль – яростный надрыв, вырвавшийся из горла Лилы. Он повернулся к ней, нож выскользнул из его пальцев и со звоном упал на пол.
– Ты убил его! – Ее лицо исказилось в агонии. – Как ты мог? Джона… зачем?
Он быстро схватил ее и притянул к себе, пытаясь унять ее дрожь.
– Теперь все в порядке, – прошептал он. – Ты в безопасности.
Но когда он отстранился, чтобы посмотреть на нее, она в ужасе отшатнулась от него. И тут он заметил кровь, размазанную по ее лицу и груди. Джона посмотрел вниз. Он был весь пропитан кровью Курта.
Его желудок скрутило. Он неуверенно шагнул назад, затем опустился на ближайший стул. Прикоснулся рукой к затылку, почувствовал теплую струйку собственной крови. Он поднес пальцы к глазам, удивленный яркостью, которую обнаружил на них.
Лила со стоном бросилась к телу Курта и принялась лихорадочно проверять пульс.
Он крепко зажмурил глаза, разум тупо работал над медленно меняющимся осознанием того, что только что произошло. Что-то было ужасно неправильно – ее крик задел какую-то струну, которая отозвалась неуместным беспокойством в его сердце. Он поступил правильно – он был в этом уверен, – и все же… сейчас она казалась таким испуганным маленьким созданием, такой разбитой и подавленной, такой невероятно страдающей от испытаний, которые еще выпадут на ее долю…
И тут образ Курта и вся эта кровавая картина завладели его разумом. Внезапно он слишком отчетливо осознал: его тело лежит там, всего в нескольких футах, безжизненно распластавшееся на полу.
Джону охватила паника, сердце забилось быстрее. Он крепче зажмурил глаза, втянул воздух сквозь зубы, грудь вздымалась… вдохнул сильнее… еще сильнее…
Что ему теперь делать?
Они должны позвонить в полицию – да, им нужна помощь. Но что потом? Как он докажет, что действовал в целях самообороны?
Пока он пытался сформулировать план, успокоить дыхание, унять дрожь в руках, чуть поодаль послышались легкий металлический скрежет, тихое шарканье ног по мокрому полу…
Он открыл глаза.
Перед ним стояла Лила, ее белое платье-комбинация было пропитано кровью.
И все же…
Сейчас она чем-то отличалась от всех Лил, которых он знал. Это была не ранимая наивность с их терапевтических сеансов, не кокетливая инженю из дневниковых записей и не романтическая героиня из ее
pied-à-terre
. Эта Лила, стоявшая сейчас перед ним – эта Лила была совершенно новой.
– Лила? – прошептал он. А потом у него замерло сердце.
В одной руке она держала его перочинный нож. А в другой – предмет, который он никогда не забудет, неизгладимо запечатлевшийся в его памяти много лет назад…
Золотую маску.
2
Принстонский университет. Хотя она пробыла там уже шесть месяцев, это название все еще щекотало язык, словно нежный звон серебряного колокольчика. Она, Лила Крейн, была принята в Лигу Плюща! Даже сейчас от одной этой мысли у нее кружилась голова. Перед ней распахивало объятия будущее – бесконечное пространство возможностей.
Вплоть до Принстона ее жизнь однажды была разрушена и перестроена заново, когда Лиле было всего восемь. Сразу после смерти отца мать объявила, что пришло время перемен, что перемены пойдут им на пользу. Карен продала дом на ранчо в Рино, и они распрощались со своим плоским, тоскливым существованием и переехали на побережье, в место, которое выглядело блестящим и многообещающим: в Санта-Барбару.
В новом доме, объявила мать, они будут вести новый образ жизни: спокойное монашеское существование, навсегда освобожденные от влияния мужчин. Двенадцать лет, в течение которых Карен терпела гнев мужа, ожесточили ее, изменили. Она на собственном горьком опыте познала истину: по сути своей все мужчины эгоистичны, бессердечны и жестоки. И если женщина когда-нибудь встанет на пути, выбранном мужчиной, и не будет полностью соответствовать его нарциссическим целям, ее будут избивать дубинками до тех пор, пока она не сломается в молчаливом согласии.
Карен поклялась, что сделает все возможное, чтобы защитить дочь, но она знала, одного ее влияния недостаточно. Поэтому она заставила Лилу поклясться никогда не впускать мужчину в свою жизнь. Добившись своего, объяснила Карен, мужчины станут причинять боль и лишат ее с таким трудом завоеванной свободы. Она должна пообещать, что никогда не пожертвует этой свободой.
Они начали все сначала в миссионерском доме с его манящими арочными окнами и веселой гофрированной крышей, доме, который открывал двери прямо к Тихому океану. Лила с трудом могла в это поверить; пыльный простор прошлого уже казался слишком далеким. Вместе они посадили лимонные деревья и авокадо, клубнику, помидоры, базилик. Они научились жить в гармонии с землей, вели образ жизни, который казался плодотворным и зрелым. В безопасности в их мирном убежище Лиле внушили, что все, в чем она когда-либо нуждалась, все, в чем она когда-либо будет нуждаться – это ее мать; и она поверила в это, изо всех сил стараясь не огорчать ее. Постепенно Лила начала расцветать.
Каждый день она встречала раннее утро, ступая на теплую испанскую плитку и направляясь к воде. В ее новом существовании первой вещью, которую нужно было выбросить, стали туфли. Крошечные кристаллики песка застревали между пальцами ног, и независимо от того, сколько раз она принимала душ или как часто начисто скребла тело, все равно замечала, что они задерживаются на коже, сверкая на свету. Она так много времени проводила у океана, что сама начала впитывать частичку солнца, приобретая собственное сияние. Подростковая склонность к угревой сыпи постепенно исчезла, и ее волосы, темно-русые в естественном состоянии, стали льняными и блестели на свету.
Волосы Лилы стали ее отличительной чертой – густая соленая грива, которую нельзя было не заметить. С тех пор как они переехали, она отрастила ее настолько, что кончики локонов щекотали талию. Она не пользовалась утюжком (он казался электрической лопаткой, каким-то ужасающим приспособлением для пыток) и не задумывалась о макияже, предпочитая легкость естественного состояния. Вскоре она решила, что ненавидит брюки, находит их тесными и неудобными; независимо от времени года она быстро надевала развевающееся платье поверх купальника, а еще быстрее стягивала его через голову и бросалась в волны.