Страница 1481 из 2474
7
Джона опаздывал. Подобного никогда не случалось.
Он приехал на Чарльз-стрит, 12, имея в запасе пару минут, однако, попытавшись вставить ключ Лилы в замочную скважину, обнаружил, что тот не подходит. Затем он, как идиот, простоял на улице следующие пятнадцать минут, ожидая реакции на свое сообщение с вопросом, в какую квартиру звонить, и, не получив ответа, на самом деле задумался, не нажать ли на все кнопки, одну за другой.
«Что потом? – саркастически подумал он. – Ходить от двери к двери, спрашивая, дома ли Лила Крейн, знаменитая актриса? Нет, он никак не мог так поступить».
Он был не в своей тарелке. Чего тоже никогда с ним не случалось.
Сама странность обстоятельств, в которых он теперь оказался, приводила его в замешательство. И хотя он убеждал себя, что это всего лишь еще один сеанс, призванный подготовить его пациентку к неминуемому избавлению от токсичных отношений, он понимал, что это ложь, знал, что сейчас за этим кроется нечто гораздо большее. Интимный подарок в виде ключа от квартиры для побега Лилы – квартиры, о существовании которой никто больше не знал, – делал эту встречу нелегальной.
Потому что то, чего они еще прямо не признали – то, что им придется признать сегодня вечером, – невыраженные чувства Лилы к Джоне. Он пытался убедить себя, что вчитывается в ее осторожное, завуалированное повествование, выискивая желаемые подтексты, вместо того чтобы принять более простую истину, но каждый раз приходил к одному и тому же выводу: Лила хотела, чтобы он сделал первый шаг, признался в настоящих чувствах к ней, чтобы она, наконец, получила возможность исповедаться, открыть свои.
Он разблокировал телефон, еще раз тщетно проверяя, нет ли ответа. Сбитый с толку, встревоженный, а теперь и немного раздраженный, он рассеянно прокрутил страницу до сообщения с адресом квартиры, которое она отправила ранее в тот день. Желудок сжался. Чарльз-Лейн, 12. Не Чарльз-стрит, классическая, красивая магистраль Вест-Виллидж. Чарльз-Лейн, 12!
Выругавшись себе под нос, Джона набрал правильный адрес в приложении. Он находился в десяти минутах ходьбы отсюда, или в пяти, если бежать. Он быстро отправил Лиле эсэмэс с извинениями, объяснив свою ошибку, затем сжал телефон в ладони и бросился на запад.
Пробегая трусцой по Чарльз-стрит, он наблюдал, как одна за другой все хорошенькие одинокие женщины, прогуливавшиеся по тенистой улице, услышав его торопливую поступь, оборачивались и смотрели вслед, когда он проносился мимо. В беспокойном сознании он теперь входил в жизнь каждой из них, следуя за ними в их квартиры – и они, в свою очередь, улыбались ему в ответ, прежде чем исчезнуть за безымянной дверью в теплой темноте.
Легкий ветерок, который создавался при движении, приятно касался его кожи, это была кратковременная передышка от удушающей летней жары, но Джона знал, что, как только остановится, пот начнет литься градом и все его усилия выглядеть для Лилы наилучшим образом пойдут прахом.
Несмотря на попытки нормализовать ситуацию, он не мог не задуматься над тем, что ему надеть. Он переодевался несчетное количество раз, прежде чем остановился на выборе, который казался классическим, неподвластным времени, более изысканным, чем обычная одежда, но все же достаточно повседневным, не слишком нарядным: брюки зауженного кроя
Brunello Cucinelli
, темно-синяя льняная рубашка на пуговицах от
Armoury
, венецианские плетеные туфли
Frye
карамельного цвета. Это был достойный апгрейд, неплохой вариант для свидания (которым эта встреча не является, напомнил он себе).
Ранее тем вечером он стоял перед зеркалом в полный рост, оценивающе разглядывая собственное отражение. Он решил, что за годы, прошедшие с их первой романтической встречи, он скорее приобрел во внешности, чем потерял; в лице появился некий осязаемый трагический оттенок, романтически контрастирующий с его подтянутой и безукоризненной фигурой. Он молча восхищался собой.
У Мэгс на этот вечер были планы, она договорилась с подружками пошататься по барам до рассвета, но, проходя мимо их спальни по пути к выходу, остановилась, просунула голову в дверной проем и застукала его на месте преступления.
– Ты так нарядился для ужина с Кеннетом? – уточнила она, приподняв одну бровь.
Он вздрогнул при звуке ее голоса, заставил себя казаться непринужденным.
– Ты же знаешь Кеннета и его высокомерие. Я отчаянно хочу произвести впечатление.
Она печально улыбнулась и прислонилась головой к деревянной раме.
– Вы хорошо выглядите, доктор Гэбриэл, – тихо произнесла она. И прежде, чем он смог выдавить из себя ответ, отстранилась и исчезла в коридоре.
У Джоны скрутило живот. Тот факт, что она решила не оспаривать его слабую ложь, с учетом недавней неопределенности, оставил у него на языке едкий привкус. Ему пришла в голову нелепая мысль сорвать с себя весь ансамбль и снова принять душ, просто чтобы отмыться дочиста.
«В восемнадцать лет наши убеждения – холмы, с которых мы смотрим, – мысленно повторял он про себя, – в сорок пять – пещеры, в которых мы прячемся».
Ему было всего лишь тридцать пять, и все же с каждым последующим часом Джона обнаруживал, что жертвует принципами, на которых строил самооценку, зарываясь все глубже и глубже в собственную бесконечную пещеру лицемерия. Его нечистая совесть из-за размытых границ противоречивых ролей в жизни Лилы делала правду слишком болезненно ясной: независимо от того, что произойдет у него с Лилой в этот вечер, он знал, что в его намерения не входит хранить верность Мэгги.
Лила, с другой стороны, по-прежнему олицетворяла собой прямо противоположное: ибо в ней душа и дух были едины. Джоне казалось, что чистота ее намерений и неподдельная доброта исходят изнутри, светясь на великолепии ее кожи. Всю жизнь он испытывал неутолимую романтическую тягу к красоте, по-кантовски воспринимая ее как символ нравственного блага…
…Красота – это постоянно нарастающий шум: нежность в голосе Лилы, старая песня по ночам, неистово несущаяся по жизни, как водопад… наполовину ритм, наполовину темнота. Красота великого искусства, красота любой радости… более всего красота женщин…
…Но когда Джона в последний раз вгляделся в отражение, надеясь усовершенствовать свой образ, даже ругая себя за предательство, которое мог совершить в ту же ночь, он с горечью осознал, что такая конгруэнтность вводила в заблуждение, даже была откровенной ложью. Ибо даже если бы красоту можно было рассматривать как символ морали, она никоим образом не указывала бы на наличие морали как таковой. Все, что Джоне нужно было сделать, это посмотреться в зеркало, чтобы увидеть, что на самом деле все может быть как раз наоборот.
Он стряхнул с себя эти навязчивые размышления и ускорил шаг, пробежав мимо уже закрывшегося «Уилсона». За стеклом, словно город-призрак в миниатюре, деревянные стулья были перевернуты на столы, их заостренные ножки, казалось, замерли в состоянии трупного окоченения. Верхний свет был погашен, пол чисто подметен. Единственное свидетельство жизни: все та же одинокая подвесная лампа, горящая низко и покачивающаяся, как это всегда таинственным образом происходило.
Он свернул направо на Вашингтон, затем замедлил шаг, повернув налево на крошечную, укромную улочку. Идя по узкой, вымощенной булыжником дорожке, он не мог не задаться вопросом, почему Лила выбрала квартиру здесь, всего в нескольких шагах от их с Куртом дома. Это противоречило здравому смыслу; находясь так близко друг к другу, их пути наверняка пересеклись бы, и Курту не составило бы никакого труда обнаружить ее убежище. Но, возможно, перевернуть ее жизнь с ног на голову казалось вероятным только маленькими шажками, ее паника была настолько всепоглощающей, что затуманивала процесс принятия решений…