Страница 1479 из 2474
– С каких пор это останавливало кого-либо из нас?
Я пожимаю плечами.
– Что у тебя есть?
– О, имей хоть немного веры в маму. – Она проносится к бару, точно Джинджер Роджерс в развевающемся халате, и начинает яростно набирать лед в шейкер для коктейлей. Она благосклонно улыбается, сверкая зубами, глина на ее лице начинает трескаться. – Когда это я предлагала тебе что-то неправильное?
Мама взболтала нечто терпкое и крепкое, и я должна признать: это именно то, что мне нужно. Мы устраиваемся друг напротив друга на мягких диванах перед широкими окнами, выходящими на Пятую авеню и заросли деревьев за ней. И всего на мгновение я почти могу обмануть себя, притворившись, что это мог быть любой другой день, что я могла бы быть просто дочерью, невинно наслаждающейся визитом к матери, что дело всей моей жизни – проект, который волнует меня больше всего на свете, – не висит в этот самый момент на волоске.
– Итак, – говорит мама. – Теперь, когда ты получила немного жидкой храбрости, не хочешь рассказать мне, как ты все испортила?
Я склоняю голову, смотрю в стакан, стараясь успокоиться.
– Он знает, что это написала я, мама.
– Ах! – Она становится опасно неподвижной, и я понимаю, что боюсь смотреть на нее.
– Я изо всех сил старалась продолжать разыгрывать это представление – действительно старалась, – лепечу я, сердце трепещет в груди. – Но все стало слишком очевидно. Честно говоря, к настоящему времени, наверное, все уже знают правду. Руперт оказался неподходящим кандидатом. Я думала, что он будет убедителен как молодой, амбициозный писатель, но он оказался слишком мягким. Он понятия не имел, как противостоять Курту, даже когда я буквально вкладывала слова в его губы.
– Я все еще жду кульминации. – Мать раскидывает руки вдоль спинки дивана. – Итак, он узнал, что ты – писатель-призрак. Случались преступления и похуже, милая. И что еще более важно, это по-прежнему чертовски отличный сценарий. Одна маленькая ложь не должна изменить желания Курта стать режиссером этого фильма.
– Но это мой сценарий, мама, – возражаю я. – Неужели ты не понимаешь? В первую очередь поэтому мне пришлось прибегнуть к уловке. Для Курта я всегда была всего лишь симпатичным личиком: милой, беспомощной Лилой, какой он впервые увидел меня. И он хочет, чтобы я такой и осталась. (Джона, я не могу сказать тебе, сколько раз мне хотелось процитировать фразу Элеоноры из «По эту сторону рая»: «Прогнивший, прогнивший старый мир, и самое жалкое существо из всех – это я. О, почему я девушка?»)
– Эго Курта никогда не допускало возможности, что я способна создать что-то умное и мощное, что-то, меняющее правила игры, – продолжаю я. – Я знала, что единственный писатель, который мог увлечь Курта Ройалла феминистской адаптацией, – молодой, бесхребетный мужчина, над которым он мог измываться, изображая наставника. Если бы Курт знал, что «Ночь» написала я, он никогда не стал бы за нее биться. Этот фильм никогда бы не был снят.
(Джона, здесь я снова должна извиниться. Я хранила этот секрет от многих, но больше всего мне стыдно, что я не была честна с тобой. Но, видишь ли, я так отчаянно хотела сделать этот фильм до конца и чувствовала, что не могу рискнуть и рассказать об этом кому-либо – даже тебе. Я чувствовала себя пойманной в ловушку. Конечно, теперь я знаю, что должна была быть откровенной с тобой с самого начала. Поэтому будь снисходителен ко мне, пожалуйста, позволь сейчас исправить ошибку и рассказать всю правду:
Несколько лет назад молодой специалист по киноискусству по имени Руперт Брэдшоу впервые в жизни посмотрел «Игру в ожидание», и, по его словам,
«Этот фильм кардинально изменил его представления о кино»
. Он написал Курту фанатское письмо, приложив к нему свой до боли плохой сценарий, объявив, что им суждено сотрудничать. Ну, конечно, Курт даже не открывал письмо Руперта (уверена, тебя не удивляет, Джона, что Курт не верит, что можно помочь кому-то, кроме самого себя). Но я прочитала его. В нем не было ничего нового – Курт знал, что я часто открываю письма его поклонников и лично отвечаю любому милому, впечатлительному ребенку, нуждающемуся в небольшой поддержке. Но в этот раз, когда я прочитала письмо Руперта, у меня появилась идея.
Я связалась с ним и попросила о встрече. И за чашечкой кофе преподала ему очень важный урок, который усвоила на собственном горьком опыте: часто самый трудный шаг к карьере в Голливуде – найти способ пробиться внутрь, но как только вы это сделаете, индустрия сама будет ломиться в вашу дверь. Я мягко предложила Руперту – на данный момент – отложить в сторону свои донкихотские догмы и вместо этого сосредоточиться на поиске собственного «я». И затем, с соглашением о конфиденциальности и чрезвычайно щедрой суммой наличных на руках, я предложила Руперту работу, которая не только обеспечила бы ему выход на рынок, но дала бы старт его карьере и платформу, необходимую для того, чтобы получить зеленый свет на работу, о которой он мечтал. Это было предложение, от которого он не мог отказаться: и он принял его тут же на месте.)
А теперь вернемся к маме. Описав, как сильно я все испортила, я в отчаянном молчании стала ждать ее ответа.
Мама смахивает кусочек маски с щеки, засовывает палец в рот. Оценивает.
– Соленая.
Я моргаю.
– Это вообще съедобно?
– Вот чего я не понимаю. – Она взбалтывает напиток измазанным пальцем, лед стучит в стакане, как коренные зубы. – Ты такая хорошая актриса, милая. Почему ты вообще позволила ему обо всем узнать?
– Я просто больше не могла выносить оскорблений, – говорю я, качая головой. – Я слетела с катушек. В тот момент эго взяло надо мной верх.
(Джона, а ты как думаешь? Может быть, под всем этим на самом деле кроется мое желание, чтобы мир узнал, что Лила Крейн – актриса и женщина! – действительно умеет писать. Я устала от того, что мужчины всегда добиваются признания. Возможно, Зельда почувствовала то же самое, когда узнала, что Фицджеральд украл прямо из ее уст слова, сказанные той после рождения их дочери, поставив себе в заслугу знаменитую фразу Дейзи: «Я надеюсь, она будет дурочкой – это лучшее, чем может быть девочка в этом мире, красивой маленькой дурочкой».)
– Конечно, я пожалела об этом, как только рассказала ему, – быстро добавляю я. – Это была такая глупая ошибка. Курт был в ярости, как я и предполагала. Поэтому поступил таким образом, чтобы причинить мне наибольшие страдания: он ушел, зная, что
Olympus
и все инвесторы «Ночи» уйдут с ним.
– Итак, теперь ты приползла к маме, надеясь, что я спасу положение. – Она допивает остатки из стакана и направляется к бару, смачивает губку и начинает демонстративно вытирать маску с лица, закатив глаза к потолку и разинув рот от усилия. – Скажи мне, дорогая. Чего ты хочешь?
Я нервно сглатываю.
– Ты единственный человек, который знает всю историю, все, что произошло между Куртом и мной. Мне нужно, чтобы он вернулся и снял фильм до конца. Без него все, включая фильм, превратится в дым. Курт это знает. Он знает, что я в ловушке.
– Хм. Предложение, от которого Курт Ройалл не может отказаться? – Она начинает готовить второй напиток. Я пытаюсь прочесть ее мысли, но она ничем не выдает себя. Несколько мгновений слышится только металлический скрежет льда.
Я больше не могу этого выносить.
– О чем ты думаешь?
Мама венчает напиток вишенкой «мараскино», замечает выражение моего лица. Она медленно улыбается.