Страница 1305 из 2474
Он начал изучение с «По эту сторону рая», беллетризованной автобиографии Фицджеральда – его первой публикации. И по мере того, как он поглощал ее, начал находить сакральное родство с автором. До этого открытия он был растерянным и слепым, руководствуясь лишь интуицией, предсказывающей его будущий успех. Но, случайно наткнувшись на «священное писание» о пути Фицджеральда, Джона чудесным образом открыл собственный.
В юные и более уязвимые годы мать Джоны доминировала над ним. Берди Гэбриэл – вот это была женщина! Джона отчаянно любил Берди, думал о ней с каким-то благоговейным ужасом. Отец же никогда не фигурировал в его мыслях. По словам Берди, тот был слабым, невнятным человеком, а Джона – счастливой ошибкой. С того самого момента, как он родился, они с матерью были вдвоем против всего мира.
Джона был для нее не просто сыном, а восхитительным компаньоном; как только он научился говорить, она потребовала, чтобы он всегда называл ее только по имени. Берди доверяла ему все тайные надежды и страхи, так что за много лет до того, как он достиг половой зрелости, Джона стал чем-то вроде мужа в миниатюре. Мать была художником, живописцем, который творил дикие, страстные произведения, такие же бурные и непостоянные, как их создатель. Нервные срывы (эпизоды, которые – оглядываясь назад – подозрительно напоминали белую горячку) были частыми и обыденными, и когда они случались, задачей Джоны было успокаивать ее.
Большинство ночей были хорошими. Чаще всего мать была той Берди, которую он обожал – харизматичной, колоритной женщиной с пышными волосами и жизнерадостным смехом, женщиной, которая садилась за рояль во время коктейлей и наполняла дом парящим сопрано, предлагала Джоне пригубить свой напиток и веселилась, когда он пьянел. Потом она заключала его в объятия, и они вместе танцевали по гостиной, пока его не начинало клонить ко сну. Но даже в эти самые счастливые моменты существовал тихий скрытый страх; ибо Джона никогда не был до конца уверен, когда его мать исчезнет, а вместо нее появится другая женщина.
Одно из его самых ранних воспоминаний: романтический ночной вальс матери и сына. Возможно, напиток Берди был более крепким или Джона просто выпил немного больше обычного, но во время очередного дикого и великолепного вращения он неловко повернулся и смахнул ее бокал с мартини с пианино, и тот разбился вдребезги об пол. Он бросился вниз, чтобы собрать обломки, а мир все еще кружился, и острый осколок серьезно рассек ему палец. Он смотрел на мать со слезами на глазах, пока кровь капала на коврик, а лицо Берди становилась все ближе и ближе, багровея в преддверии полного затмения. И прежде чем он понял, что происходит, она протянула руку и влепила ему пощечину, заставив ошеломленно замолчать и схватиться за саднящую щеку. Затем она взяла его окровавленные ладони в свои и крепко поцеловала его в губы. И сказала, что они двое – все, что у них есть в этом мире. Она будет заботиться о нем, но взамен Джона должен пообещать всегда заботиться о ней.
Оглядываясь сейчас назад, он признает, что это воспоминание стало определяющим моментом – первоначальная травма, которая пробудила в нем внутреннее чувство благородства и привела к будущему призванию. С годами это воспоминание стало неразрывно связано с одним из его любимых отрывков из Фицджеральда, который вдохновил его на собственный сокровенный смысл существования, так что теперь он не мог вызвать одно, не вызвав другое:
«Нам не дано познать те редкие моменты, когда люди абсолютно открыты и самое легкое прикосновение может погубить или исцелить. Стоит опоздать на мгновение, и мы больше никогда не сможем добраться до них в этом мире. Они не будут излечены нашими самыми эффективными лекарствами или убиты нашими самыми острыми мечами»
.
Он посвятил всю жизнь тому, чтобы опровергнуть это утверждение, показать, что человека действительно можно вылечить. Как терапевт Джона был уверен, что исцелиться никогда не поздно, и в каждом случае, за который брался, он клялся помочь пациентке заново открыть ее самую застарелую рану, а затем – вопреки всему – спасти ее от нее самой.
Он выбросил эти мысли из головы, поворачивая направо на Чарльз-стрит, чтобы пробежать мимо небольшого кафе «Уилсон» с фасадом из необработанного дерева и стекла, спроектированного, казалось, так, чтобы напоминать старомодный универсальный магазин, с мылом и бальзамами, ящиками с холщовыми мешочками с кофе, аккуратными стопками мятных леденцов и жестяных банок с чаем, сушеной лавандой, длинными рядами свечей и плетеными корзинами, наполненными цветами. Сотрудник службы безопасности Курта и Лилы должен был прийти менее чем через час, чтобы забрать их обычный заказ: «красный глаз»
[16]
[Коктейль на основе пива.]
с горстью нерафинированного сахара – для Курта, двойной соевый капучино – для Лилы. Джона идеально рассчитал время пробежки, чтобы оказаться там на обратном пути и стать свидетелем этого. Внутри только что появился утренний бариста и сонно наводил порядок; единственная промышленная подвесная лампа, горевшая низко, не слишком освещала пространство. Он ощутил навязчивое одиночество, наблюдая, как бедный парень потянулся через прилавок, а затем слишком резко выпрямился и врезался в лампу, ругаясь и массируя голову, а потревоженный светильник медленно раскачивался наверху, точно висельник. Бариста, похоже, внезапно почувствовал чье-то присутствие, но Джона оказался быстрее: как раз в момент, когда тот повернулся, чтобы обнаружить наблюдателя, Джона бросился прочь, и парень увидел только тихую мощеную улицу, пустую и нетронутую.
Джона сдержал детское обещание матери – принял на себя роль ее опекуна, но даже тогда, будучи ребенком, он на уровне подсознания понимал, что никогда не сможет положиться на Берди и рассчитывать, что она позаботится о нем. В его жизни образовалась дыра там, где должна была быть безопасная, устойчивая родительская фигура, дыра, которую отчаянно требовалось заполнить; поэтому, открыв для себя Фицджеральда, юноша остро ощутил, что нашел фигуру отца, которой у него никогда не было.
Менее чем за год он изучил творчество Фицджеральда полностью. И хотя он знал, что вторить мнению плебеев – деклассированно и несуразно, но и тогда, и сейчас Джона по-прежнему считал «Гэтсби» Фицджеральда истинным шедевром. В тот момент он поклялся каждый год перечитывать свою новую личную Библию и с тех пор неизменно выполнял обещание.
Будучи самопровозглашенным сыном избранного им бога, Джона решил, что станет продолжать дело своего отца: служить необъятной, вульгарной и показной красоте. И вот, в возрасте, когда мальчик становится мужчиной, точно так же как Гэтсби создал себя из Гетца, Джона, следуя священной доктрине Фицджеральда, изобрел именно такого Джону Гэбриэла, которого склонен изобрести семнадцатилетний мальчик, и этой концепции он оставался верен до конца.
С новым кодексом аристократического эгоизма на руках Джона усвоил некую тайную веру в то, что он от природы превосходит большинство (если не всех) своих сверстников. Он был быстр и экстравагантно честолюбив, чрезвычайно красив, обаятелен, притягателен – обладал способностью доминировать над всеми мужчинами и очаровывать всех женщин, а также потенциальной способностью бесконечно наслаждаться. Он упивался своим влиянием на других, склоняя их к любому развлечению, которое выбирал. И следует отметить: точно так же, как Фицджеральд, он неоспоримо обладал одержимостью сексом.
Поскольку Фицджеральд гордился учебой в Принстоне, у Джоны не возникало сомнений относительно того, куда он поступит. Приложив совсем немного усилий, он добился зачисления в самый приятный загородный клуб Америки, как описывал это заведение Фицджеральд, где все посетители были ленивыми, симпатичными и аристократичными. Джона был очарован. Он проводил бесчисленные дни в библиотеке, копаясь в сокровищнице рукописей Фицджеральда, погружаясь в его романтические, заковыристые каракули, проводил бесчисленные ночи, бродя по уединенной долине звезд и шпилей, заново открывая для себя поэзию архитектуры Принстона. Поначалу Джона возмечтал, что тоже мог бы стать писателем, но быстро отказался от этого стремления в первый же год обучения, после единственного курса творческого письма, где ему недвусмысленно заявили, что его стиль высокопарен и вторичен, сентиментален и банален. Он отмахнулся от критики, ему не нужно было быть писателем, чтобы стать героем.