Страница 25 из 34
Все смеются, но я не могу оторвать от нее глаз. Что-то сжимается в моей груди, и, не успев остановиться, я наклоняюсь и провожу большим пальцем по ее подбородку, где осталась капелька подливки.
Ее ресницы вздрагивают, глаза встречаются с моими. Жар поднимается в груди, пока я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тихий, чтобы слышала только она.
— Не так восхитительно, как ты.
Ее губы слегка приоткрываются, и она не отводит от меня взгляд. Ни когда отпивает еще глоток вина. Ни когда ее колено снова касается моего — на этот раз оставаясь там, теплое и неподвижное.
Я прокашливаюсь, пытаясь сосредоточиться на разговоре вокруг, но мое тело настроено только на нее. Каждое мимолетное прикосновение, каждый тайный взгляд, каждаяобщая улыбка притягивают меня все глубже на ее орбиту.
К тому времени, как подают десерт, я знаю наверняка две вещи:
Хэйзел была рождена, чтобы сводить меня с ума.
И сегодня вечером, когда мы наконец снова останемся одни, я не смогу устоять перед тем, чтобы поцеловать ее.
ГЛАВА 17
Хэйзел
Я поворачиваюсь к нему у двери в Опаловую комнату, с приятной сытостью после ужина и с теплом на душе после всего вечера. Бенджамин небрежно прислонился к косяку, мягкий свет из коридора выхватывает четкие углы его скул и озорную искорку в глазах.
— Надеюсь, тебе понравился вечер, — говорит он тихим, почти дразнящим голосом.
— Понравился? Он был.. потрясающим, — я не могу сдержать широкую улыбку, расползающуюся по моему лицу. Нервозность от того, как я впишусь в праздник его семьи, полностью растаяла. Я не ожидала такого вечера, наполненного смехом, теплом и.. им.
— Я рад, что ты приехала, — бормочет он, протягивая руку, чтобы прикоснуться к моей щеке. Большой палец проводит по скуле, и я невольно прижимаюсь к его ладони, позволяя себе насладиться этим мгновением.
— Я рада, что ты пригласил меня, — шепчу я в ответ, прижимаясь ближе, чувствуя его жар. — Я не думала о том, что проведу Рождество в одиночестве, даже с моей большой, красивой елкой.
— Твои родители живут далеко? — его пальцы легко скользят вниз по моей щеке, и я погружаюсь в это прикосновение.
— Они погибли почти год назад — в автокатастрофе. Это мое первое Рождество без них, — я закрываю глаза, ощущая, как сжимается горло, пытаясь сдержать накатившую волну тоски при этой мысли.
Бенджамин приподнимает мой подбородок, и я встречаю его взгляд.
— Иногда судьба находит способ помочь нам исцелить все раны. В это Рождество ты не будешь одна.
Настенные часы пробивают одиннадцать — глубоко, резонируя, отмечая поздний час. Бенджамин бросает взгляд через плечо, прежде чем вернуть взгляд на меня, и медленная улыбка изгибает его губы. Я прикрываю рот, прорывается зевота, усталость настигает меня.
— Это был долгий день. Пора спать, — говорит он, обвивая рукой мою талию и притягивая ближе. Он прижимает губы к моим в медленном, затяжном поцелуе, от которого невозможно думать о чем-либо еще.
— Да, наверное, ты прав, — бормочу я, хотя мой разум все еще кружится от тепла его губ, прикосновения его руки, запаха хвои и кожи, что исходит от него.
Бенджамин наклоняется ближе, губы скользят по моему уху.
— О чем думаешь? — почти рычит он, его теплое дыхание посылает дрожь по спине. Он осыпает мягкими поцелуями линию моей челюсти, каждый из них — нежная искра.
— О тебе, — шепчу я, мои пальцы впиваются в его фланель, жаждая его с такой силой, какой я не ожидала. Пульс учащается, низкий гул потребности пронизывает меня.
Он усмехается, низкий, гортанный звук, что вибрирует у моей груди и посылает жар в промежность. Я прижимаю лоб к его, наслаждаясь близостью, электрическим напряжением, висящим между нами.
Бенджамин наклоняет голову, проводя носом по моему в мягком, интимном жесте.
— Знаешь, — бормочет он, — я мог бы стоять здесь всю ночь.
Я прикусываю губу, сердце колотится.
— Я бы позволила, — признаюсь я едва слышно.
Он улыбается, снова проводит большим пальцем по моей щеке, прежде чем наклониться и захватить мои губы в поцелуе, который одновременно нежен, горяч и невозможно сладок. Он говорит все без слов — обещание, желание и что-то невысказанное, витающее в воздухе.
Наконец, он отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать мне в губы:
— Сладких снов, Хэйзел.
— Спокойной ночи, Бенджамин, — шепчу я в ответ, тепло его рук все еще остается на мне, когда он мягко закрывает за собой дверь.
Я погружаюсь в мягкие простыни, сердце все еще стучит, щеки пылают от воспоминания о его губах и напряжения, что все еще гудит между нами. Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок, снег слабо мерцает за оконным стеклом, и я думаю о том, как близко он был — как согревал, как заставлял меня чувствовать себя живой.
Каждая мысль о нем не дает утихнуть моему разуму, но в конце концов истощение убаюкивает меня в беспокойный, наполненный снами сон.
Громкий глухой удар вырывает меня из сна. Я моргаю, вглядываясь в темноту комнаты, освещенную лишь серебристым светом луны, льющимся из окна. Натянув пуховое одеяло до подбородка, я зарываюсь глубже в шелковистые простыни, пытаясь дать теплу убаюкать меня вновь.
Удар раздается снова.
Со стоном я переворачиваюсь на бок и касаюсь экрана телефона. Час ночи — цифры горят резким белым светом. Я зажмуриваюсь, пытаясь заставить себя уснуть, но во рту пересохло. Кренделек свернулся клубком на соседней подушке, погруженный в блаженный глубокий сон.
Чем больше я пытаюсь игнорировать жажду, тем сильнее пересыхает горло.
— Так и знала, что нужно было выпить больше воды перед сном, — бормочу я, выскальзывая из-под одеяла. Босые ноги касаются ледяного деревянногопола, я шиплю и начинаю лихорадочно искать в сумке пушистые носки. Я как раз натягиваю один, когда очередной удар нарушает тишину.
Я замираю, бросая взгляд на окно.
— Что за черт..?
Натянув второй носок, я на цыпочках подбираюсь ближе и заглядываю наружу. Ничего, кроме нетронутого снежного покрова, сверкающего в ответ — мягкого и девственного, укрывающего землю и облепившего деревья. Наверное, снег сползает с крыши. Или лось? А лоси вообще водятся в этих краях?
Покачав головой, я крадусь к двери. Третья ступенька поскрипывает под моими шагами, я замираю, затаив дыхание. Вокруг тишина, и я осторожно спускаюсь по оставшимся ступеням, пробираясь на кухню.
Я стою у раковины, наливая молоко в стакан, когда это происходит снова — еще один глубокий, гулкий удар.
Сердце бешено колотится, я подношу холодное молоко к губам, хватая со стола печенье, чтобы успокоиться. Встав на цыпочки, я заглядываю в кухонное окно.
У меня отвисает челюсть.
Прямо на снегу два массивных белых полярных медведя сцепились в жестокой схватке. Один отбрасывает другого в дерево, отчего облако снега осыпается вокруг них. Более крупный медведь упирается лапами в грудь противника, затем поднимает голову к луне и издает рев такой силы, что стекла дрожат.
Полярные медведи. Не один — а два. На Тихоокеанском Северо-Западе.
Насколько я помню, полярные медведи не должны здесь водиться.
Бенджамин знал, что в этих лесах водятся полярные медведи?
Я снова смотрю в окно, но медведи исчезли. Мне померещилось? Может, я еще не до конца проснулась. Я доедаю печенье и допиваю молоко, прежде чем ополоснуть стакан и поставить его в раковину.
Я уже поворачиваюсь к лестнице, когда задняя дверь в прихожей дребезжит. Я замираю, одной рукой ухватившись за перила, сердце бешено стучит в груди. Разве медведи умеют открывать двери? Прежде чем я успеваю решить, бежать наверх или к передней части дома, дверь с треском распахивается — и я встречаю взгляд более крупного полярного медведя.