Печенье и когти

Бабушка устроилась в своем кресле, чтобы отдохнуть перед ужином, а Хэйзел с мамой теперь работали вместе — Хэйзел делилась своим рецептом глазури. Я прислонился к стойке, наблюдая, как они двигаются в унисон, словно Хэйзел бывала здесь не раз. Она вписалась. Она была на своем месте.

Она моя.

Она наша.

— Эй, не думай, что я позволю тебе просто стоять тут и пожинать плоды в виде печенья позже, — пожурила мама, хотя ее тон был легким и шутливым. — Возьми скалку со стола и раскатай это на мраморе, пока толщина не станет чуть больше четверти дюйма.

— Но вам вдвоем, кажется, так весело, — поддразнил я, раскатывая последний кусок теста.

Втроем — Хэйзел, мама и я — мы вырезали из теста печенье в форме леденцов, снежинок, рождественских елок и маленьких свитеров.

Хэйзел стряхнула муку с рук и ухмыльнулась мне.

— Это правда весело. Я забыла, как люблю печь под Рождество.

Ее улыбка задела что-то глубоко в груди. Опасно. Черт возьми, слишком опасно.

Когда первая партия вышла золотистой и идеальной, мама переложила печенье на решетку для охлаждения. Я стащил одно, даже не дав ему остыть.

— Дай угадаю, — сказал я, размахивая им в сторону Хэйзел. — Ты хочешь елочку.

— Ты обожжешь руку! —упрекнула она, широко раскрыв глаза, коса соскользнула с ее плеча, когда она наклонилась ко мне.

— Я в порядке. Смотри, — я положил печенье и повернул руки ладонями вверх.

Без колебаний она взяла одну из них в свою, пальцы легко скользнули по моей ладони, словно выискивая ожог. Ее прикосновение было мягким, любопытствующим. Моя грудь сжалась.

— Ты совсем не обжегся, — ее брови сдвинулись, губы сжались в сосредоточенности.

Мама нарочито прокашлялась у плиты. Хэйзел отпустила мою руку, смущенная, ее щеки пылали горячее, чем жар в духовке.

— Должно быть, все дело в моих грубых руках, — плавно сказал я, подмигнув Хэйзел. — Вся эта работа с деревом.

Ее губы дрогнули, словно она сдерживала улыбку, и на секунду я представил, как они снова почувствуют себя под моими.

— А теперь, — перебила мама, расставляя мисочки с глазурью и набор посыпок, конфет и кондитерских мешков, — приступаем к украшению.

Хэйзел сразу же оживилась, схватив кондитерский мешок, как оружие.

— Это самая лучшая часть.

Я тоже взял один, аккуратно выдавив ровный контур вокруг печенья-снежинки. Хэйзел наблюдала, впечатленная — пока она намеренно не толкнула мой локоть. Моя глазурь расплылась кривой линией.

Я сузил на нее глаза.

— А, так значит ты хочешь играть грязно.

Она ухмыльнулась, совершенно без раскаяния, и сосредоточенно уставилась на свое печенье. Когда она взглянула наверх, я мазнул точкой глазури кончик ее носа.

Хэйзел ахнула, смеясь и отмахиваясь от меня.

— Бенджамин!

— Что? Тебе идет. Очень по-праздничному.

В ответ она обмакнула палец в зеленую глазурь и поставила точку мне на щеке. Холодная сладость задержалась на коже, а ее озорная усмешка почти свела меня с ума.

Бабушка тихо рассмеялась со своего места с какао.

— Если вы двое закончили разрисовывать друг друга, может, украсите печенье для меня.

Но Хэйзел уже хохотала, осыпая свое печенье бурей красно-белых конфет-драже — половина из которых отскочила на стойку, а затем на пол. Я покачал головой, наклонившись ближе, чтобы мой голос был слышен только ей.

— Ты — сущее наказание.

Ее глаза встретились с моими, сверкая.

— А тебе это нравится.

Она так близко, что я чувствую жар ее тела сквозь мягкий голубой свитер. Так близко, что стоит мне лишь чуть наклониться..

— Ужинготов! — гремит Нейтан, с размаху распахивая дверь на кухню и балансируя с подносом жаркого в руках.

Хэйзел отпрыгивает, смущенно вытирая руки о полотенце. Я сглатываю, выдавливая улыбку, пока мы складываем печенье, чтобы отнести к столу.

В столовой я отодвигаю стул для Хэйзел слева от себя, затем открываю принесенное ею вино и наполняю бокалы.

— Здесь столько еды! Надеюсь, вы не стали готовить все это только из-за моего приезда, — замечает Хэйзел, разглядывая блюда с дымящимися овощами, золотистыми булочками и запеканками, с которыми мама возилась всю неделю.

— О нет, мы всегда едим как медведи, — с гордостью заявляет Нейтан.

Я давлюсь вином, пока Нейтан ухмыляется, словно он самый смешной человек на свете. Хэйзел смеется рядом со мной, звук ее смеха ясный и теплый, и мне требуется вся моя воля, чтобы не пялиться на нее во все глаза.

Мама наклоняется, чтобы нарезать жаркое, делая вид, что ничего не замечает, но я успеваю поймать забавную ухмылку на ее губах. Бабушка бормочет что-то о том, что мальчишки выпендриваются, как брачующиеся лоси, и отпивает глоток какао.

— Что ж, здесь определенно достаточно еды для дома медведей. Я чувствую себя Голдилокс⁶— мне нужно попробовать все, — отвечает Хэйзел.

Она бросает на меня хитрый взгляд, и когда ее колено касается моего под столом, меня пронзает волна жара. Я не отодвигаюсь. Вместо этого я слегка плотнее прижимаюсь в ответ, чтобы она поняла — это не случайно.

Она упорно смотрит на свою тарелку, хотя уголки ее губ подрагивают вверх. Когда Нейтан передает ей пюре, она снова толкает мое колено — на этот раз увереннее — и я чуть не роняю вилку.

— С тобой все в порядке, Бен? — спрашивает папа, приподнимая бровь.

— Все в порядке, — выдыхаю я, с силой вонзая вилку в морковку.

Плечи Хэйзел дрожат от беззвучного смеха. Я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тих, чтобы слышала только она.

— Думаешь, это смешно?

— Я знаю, что смешно, — шепчет она в ответ, глаза поблескивают, когда она тянется за бокалом вина. Ее пальцы касаются моих, когда я придерживаю бокал для нее, и случайное скольжение ее мизинца по моей руке заставляет пульс бешено застучать.

Папа громко покашливает, словно чувствует, что под столом что-то назревает.

— Бенджамин говорил, ты работаешь в кондитерской в городе.Ты всегда хотела учиться кондитерскому делу?

Хэйзел откладывает вилку, вежливо улыбаясь ему.

— Вообще-то, нет. Я изучала фотографию в университете.

— Фотографию? — мама сразу оживляется, глаза загораются интересом. — Это прекрасно. Мне всегда нравилось, как фото может заморозить момент — и заставить его ожить снова.

Выражение лица Хэйзел смягчается, тронутое.

— Именно это мне и нравится в ней. Картинка может рассказать целую историю, не проронив ни слова.

Я почти физически чувствую, как мама откладывает эту информацию для своего следующего холста. Как и следовало ожидать, она бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем снова повернуться к Хэйзел.

— Бенджамин упомянул, что тебе понравилась картина в твоей комнате — и те, что в коридоре, — говорит она.

Хэйзел просияла.

— Они великолепны. Правда. Я не могла оторвать глаз. Вы так идеально передали лес.

— Спасибо, — улыбается мама, разламывая булочку пополам. — Я рисую уже очень давно. Иногда у меня просто появляется этот.. зуд, и ничто не помогает, пока я не вытащу образ из головы на холст.

— Звучит как страсть, — тепло говорит Хэйзел. — Вы очень талантливы. Честно говоря, я бы хотела заказать картину для своего нового дома.

— Я была бы рада, — отвечает мама, польщенная. Затем она взмахивает рукой в сторону переполненной тарелки Хэйзел. — Но это может подождать. Ешь, пока не остыло.

Хэйзел ухмыляется, покорно разрезая свое жаркое. Она откусывает кусочек, ее глаза закрываются, и она издает тихий, непроизвольный стон.

— Это восхитительно.