Страница 11 из 34
— Хэйзел, — говорит он, голос грубый, как щебень. — Почему ты на ногах?
— Готовлю какао, — я поднимаю ложку в качестве доказательства.
Он сужает взгляд, стряхивая снег с волос.
— Я сказал тебе оставаться в гостиной и не калечить себя.
— Расслабься, — я изгибаю бровь. — Это горячий шоколад, а не жонглирование бензопилой.
Его губы дергаются — почти улыбка. Почти.
— Твоя лодыжка..
— В порядке, — обрываю я. — Я прекрасно справлялась сама с тех пор..
Горло сжимается над невысказанными словами.
— С тех пор как? — спрашивает Бенджамин, пока несет елку в дальний угол гостиной и прислоняет к стене.
— Неважно, — бормочу я, поднимая свистящий чайник с плиты, чтобы наполнить свою кружку.
Что-то мелькает в его глазах, будто он хочет спросить больше, но вместо этого он вздыхает, пересекает комнату и захлопывает дверь, оставляя бурю снаружи.
— Я обожаю какао, — бормочет он.
Это вырывает у меня смешок.
— Что?
— Я сказал, что обожаю какао. Особенно с маленькими зефирками, — он прислоняется к стойке, разделяющей гостиную и кухню.
На мгновение он перестает быть стоическим спасителем и становится просто человеком, который ценит простые утешения. Я вручаю ему свою любимую кружку.
— Тогда держи. Считай это.. жестом примирения.
Наши пальцы соприкасаются. Тепло и магия пробегают вверх по руке, опьяняющие и отвлекающие. Его голубые глаза встречаются с моими — слишком яркие, слишком интенсивные — и на секунду, клянусь, они вспыхивают золотым. Я моргаю, и мгновение исчезает.
Он осушает какао в три глотка, горло работает, кадык движется, и в моем мозгу короткое замыкание.
Как этот мужчина умудряется сделать какао чем-то столь неприличным?
— Спасибо, — говорит он с удовлетворением, ставя кружку в раковину.
— Рада, что тебе понравилось, — отвечаю я, дуя на свою кружку, прежде чем сделать осторожный глоток. Какао обжигающе горячее, почти невозможно пить. Как он умудрился осушить его так быстро?
— Бенджамин..
Прежде чем я решу,смеяться мне или обмахиваться, он снова в движении.
— Я нарублю дров, пока снег не усилился, и проверю, получится ли растопить твой камин. Я бы предупредил тебя не двигаться, но ясно, что ты не послушаешься. По крайней мере, постарайся быть осторожной, — он разворачивается на пятках, отстегивая топор с пояса, и исчезает во дворе.
Я возвращаюсь в гостиную, ставлю несколько свечей и свое какао на каминную полку, затем поворачиваюсь к елке. Я воркую с ней, проводя рукой по хвое. Кренделек высовывает голову из кармана, я вынимаю его и сажаю на пол. Он обнюхивает основание ствола, затем направляется к своей плюшевой лежанке и сворачивается клубочком, мгновенно закрывая глаза.
— Отдыхай, приятель. Это был долгий день.
Я наблюдаю из-под одеял, как Бенджамин шагает по снегу, топор поблескивает в его руке. Нелепая волна желания струится низко в животе, когда он раскалывает полено пополам. Мышцы играют. Снег прилипает к его фланели. Когда он замечает, что я наблюдаю из окна, жар приливает к щекам, и я резко отскакиваю.
Джентльмен, напоминаю я себе. Он просто джентльмен, который не мог оставить меня в беде.
Но затем он возвращается внутрь, заснеженный и больше, чем сама жизнь, опускаясь на колени у очага. Он светит фонариком в дымоход и дергает за рычаг, который я не смогла сдвинуть ранее. Со скрежетом он поворачивается, сажа падает в топку вместе с мягким свистом ветра.
— Что ж, тебе повезло. Твоя труба, кажется, в рабочем состоянии. У тебя есть старые газеты? — Бенджамин спрашивает, укладывая поленья.
— Да, в корзине для вторсырья на кухне. Я только распаковала посуду, — я жестом указываю в другую комнату.
Он уходит на кухню и возвращается с смятыми страницами и коробком спичек. Несколькими уверенными движениями он разжигает пламя, и комната озаряется теплым золотистым светом.
Я улыбаюсь, задыхаясь вопреки себе.
— Это потрясающе.
Он потирает затылок, взгляд ускользает.
— Пустяки. Я бы не смог смириться с тем, что ты замерзнешь здесь одна.
Слова должны звучать обыденно. Но они такими не кажутся.
— Конечно. Тебе, наверное, нужно возвращаться домой, — я взглядываю на телефон. За полночь. Заряд — жалкие пять процентов, красная иконка сверлит меня, будто личное оскорбление. По крайней мере, завтра у меня выходной, так что если онсядет до того, как появится электричество, я не просплю на работу.
Бенджамин даже не смотрит на мой телефон или бурю снаружи. Вместо этого его глаза скользят по темной комнате, затем останавливаются на прислоненному к стене дереву.
— Что ж, твою елку еще нужно установить. Где у тебя подставка?
Я замираю. Сердце проваливается в желудок.
— Подставка?
Он приподнимает бровь, весь такой сурово-терпеливый.
Со стоном, я прячу лицо в ладонях.
— У меня ее нет. Я просто была взволнована, ладно? Я достала елку, но не совсем продумала, как не дать ей рухнуть на пол.
Уголок его рта дергается.
— Ошибка новичка.
— Не смейся надо мной. Это мое первое Рождество в одиночку, большое спасибо.
— Что ж, тебе повезло, — размышляет он, словно я весь вечер ждала, когда он ворвется подобному рождественскому лесорубу-рыцарю, — у меня есть одна в кузове грузовика.
Прежде чем я успеваю выдать хоть слово возражения, он исчезает в буре и появляется минуту спустя с зеленой металлической подставкой. Снежинки прилипли к его бороде и волосам, поблескивая в свете свечей, словно серебряные искорки.
Мне правда нужно перестать пялиться.
Он присаживается на корточки в углу, чтобы втиснуть дерево в подставку, мышцы играют под фланелью.
— Ай.
Я резко поднимаю голову.
— Что случилось?
— Ничего, — слишком быстро отвечает он, поднося руку ко рту.
Я, прихрамывая, подхожу ближе, несмотря на его взгляд.
— Что значит «ничего»? Ты только что прошипел, как вампир перед солнечным светом.
Он отмахивается.
— Все в порядке. Сядь, Хэйзел. Я почти закончил.
— Это не «ничего». Ты порезался, — я замечаю проблеск красного на его ладони, и желудок сжимается.
— Со мной все будет в порядке.
— Ага, ну, а мне не все равно, что ты истекаешь кровью на мой новый пол, — я упираю руки в бока. — Дай свою руку.
Его глаза сужаются, и на мгновение мы замираем в противостоянии. Затем он вздыхает, бормоча что-то под нос об упрямых женщинах, и нехотя протягивает ее.
— Хороший мальчик, — я разворачиваюсь на пятках и хромаю к кухне, где припрятала аптечку.
— Я не собака, и это всего лишь царапина, — бросает он мне вслед.
— Ага. Это то, что все крутые парни говорят прямо перед тем, как рухнуть от столбняка.
Он на самом деле усмехается, низко и хрипло.
— Почти уверен, столбняк так быстро не работает.
Когда я возвращаюсь, ставлю аптечку на пол и бережно беру его руку. Даже с порезом, его ладонь, грубая и теплая в моей, посылает мурашки вверх по руке. Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на очистке раны.
В тот миг, когда антисептик касается кожи, он шипит и пытается дернуть руку назад.
— Больно, — рычит он сквозь стиснутые зубы.
Я усиливают хватку.
— Если я не очищу ее, у тебя будет заражение. А теперь перестань быть ребенком.
Его глаза опасно вспыхивают, но больше он не отдергивает руку.
— Если бы мне не пришлось устанавливать это чертово дерево, я бы вообще не порезался.
Мой взгляд взмывает, чтобы встретить его.