Страница 12 из 34
— Тебе и не нужно было меня спасать.
Его челюсть дергается, что-то грубое вспыхивает в его выражении.
— Я не мог оставить тебя одну, замерзшую на той горе.
Последовавшая тишина кажется наэлектризованной, тяжелой от всего невысказанного. Грудь сжимается, пока я аккуратно бинтую его ладонь, а когда заканчиваю, сжимаю его пальцы. Порез уже выглядит меньше, не таким болезненным.
Кто ты, Бенджамин?
— Спасибо. За все, — шепчу я. Голос дрожит, несмотря на все мои попытки сохранить его твердым.
Пока снег снаружи становится все гуще, запирая нас вместе в мерцающем свете огня, я не могу не думать, что, возможно, настоящая опасность сегодня — не моя лодыжка и не буря.
А он.
Он прочищает горло, быстро отступая, будто расстояние между нами сделает момент менее интимным.
— Мне следует вернуться на ферму, пока дороги не замело. Твоя елка установлена. Тебе нужно лишь наполнить подставку водой.
Я выдавливаю улыбку, пытаясь игнорировать внезапную ноющую пустоту в груди.
— Да. И мне нужно украсить ее, — я опускаюсь на колени рядом с картонными коробками, роясь в спутанных гирляндах и украшениях, которые тихо позванивают в тихой комнате.
Он задерживается на мгновение, затем наконец произносит:
— Спокойной ночи, Хэйзел.
Дверь закрывается за ним, и вот так просто тишина кажется острее — более одинокой — чем была за последние месяцы.
Я расхаживаю по кухне, допивая какао просто чтобы занять руки. Без электричества, чтобы включить рождественские песни, я напеваю их себе под нос, пытаясь заполнить пустоту. Голос кажется тонким, как будто поглощеннымбурей.
Затем — три отчетливых стука.
Сердце подскакивает к горлу, пока я тороплюсь к двери, задыхаясь. Когда я распахиваю ее, на крыльце стоит Бенджамин, запорошенный снегом и невероятно надежный, будто ему здесь самое место. Он выглядит так, словно шагнул прямиком из одного из тех фильмов Hallmark, на которых я выросла, — только шире, грубее и совершенно реальный.
— Ты вернулся? — слова вырываются, прежде чем я успеваю их поймать.
— Я забыл сказать, как потушить огонь, когда станет достаточно тепло, чтобы ты была в безопасности, пока спишь, — говорит он, голос низкий, глаза скользят мимо меня к мерцающему свету свечей. — Не хотел, чтобы ты проснулась в доме, полном дыма.
— Это очень внимательно с твоей стороны, — бормочу я, взглянув за его спину. Грузовик едва виден с улицы сквозь метель. — Но ты не можешь ехать домой в такую погоду. Ты даже свой грузовик не увидишь.
— Я управлял машиной и в худших условиях, — его тон спокоен, но челюсть напрягается, выдавая его.
— Сомневаюсь. Я тебя-то с трудом различаю, стоящего прямо передо мной.
Его губы дергаются.
— Упрямая.
— Кто бы говорил, — бормочу я — и затем его рука внезапно оказывается рядом, теплые пальцы приподнимают мой подбородок, твердо и уверенно.
Дыхание застревает. Голубые глаза, яркие, как буря, держат мои. И прямо над нами, слегка покачиваясь от сквозняка открытой двери, висит веточка омелы, что я приколола ранее на удачу.
Его взгляд скользит вверх, затем возвращается ко мне.
— Хэйзел.. — он шепчет мое имя, словно молитву.
И затем его губы на моих.
Поцелуй яростный, всепоглощающий — тот, от которого поджимаются пальцы ног, а мысли разлетаются. На вкус он как какао и зимний воздух, хвоя и нечто более дикое. Его рука обвивает мою талию, притягивая вплотную, будто пространство между нами невыносимо.
Когда он наконец отрывается, мы оба тяжело дышим, его лоб касается моего.
— Прости, — хрипит он, голос грубый. — Мне не следовало..
— Это омела, — обрываю я, слишком быстро, слишком смущенно. — Традиция. Ничего не значит.
Сердце колотится о ребра от этой лжи, и на долю секунды я вижу, как это ранит его — его лицо напрягается, прежде чем он стирает это выражение.
— Конечно, — тихо соглашается он, отступая обратно в себя. — Традиция.
В словах сквозит грусть,и я мгновенно жалею, что сказала это.
Я лихорадочно пытаюсь все исправить, потирая руки от холода, что внезапно кажется острее. Для пущей убедительности я подпрыгиваю на месте, морщась от пронзающей лодыжку боли.
— Почему бы тебе не зайти? Нет смысла мерзнуть дважды.
Его взгляд опускается на мою лодыжку, затем возвращается к лицу, в раздумьях. Прежде чем я успеваю моргнуть, он подхватывает меня, одна рука под коленями, другая уверенно поддерживает спину.
— Бенджамин..
— Ты мерзнешь, — мягко рычит он, перенося меня через порог, словно какое-то праздничное клише — только пульс бешено стучит, а щеки слишком пылают, чтобы смеяться.
Он аккуратно опускает меня в гнездо из одеял у огня, свет камина озаряет его резкие черты, смягчая их.
— На этот раз сиди смирно.
— Властный, — бормочу я, хотя слово выдыхается, запыхавшееся.
Он игнорирует меня, подбрасывая еще одно полено в пламя, прежде чем опуститься рядом.
— Ты замерзла. Дай мне согреть тебя, — его рука приподнимается в приглашении, и я без колебаний погружаюсь в его тепло.
Буря воет снаружи, но здесь лишь гул его сердцебиения, ровный у щеки.
— Ты пахнешь соснами и корицей, — шепчу я, веки тяжелеют, убаюканные огнем и теплом тела.
Его грудь вздрагивает от смеха, низкого и тихого.
— А ты пахнешь неприятностями.
Моя улыбка тает, пока сон утягивает меня, но одна мысль остается, острая и неоспоримая.
Традиция, чтоб ее.Возможно, для лесоруба это не значило ничего — но для меня тот поцелуй значил все.
ГЛАВА 9
Бенджамин
Я смотрю на крошечную ведьму, свернувшуюся у меня на коленях, ее дыхание мягкое и ровное, легкое дуновение воздуха касается моей груди сквозь фланель. Ее руки — маленькие, хрупкие, с кончиками пальцев, порозовевшими теперь, когда они согрелись, — поджаты под щекой. Белокурые волосы с синими прядями рассыпаются по моим бедрам, и я не чувствую никакого запаха, кроме ее. Ириска. Сладкая и теплая, с ноткой пряности, что застревает в глубине языка, пока не начинает казаться, будто она просочилась в каждый уголок меня.
Я провожу рукой по ее волосам, поражаясь, насколько естественным это кажется — ее вес, прижатый ко мне, буря, бушующая по ту сторону заиндевевшего стекла, огонь, потрескивающий низко и ровно перед нами. Это чувствуется правильным. Опасным, идеальным, неизбежным.
Потому что она наша.
Голос моего медведя низкий от уверенности, не оставляющей места сомнениям.
Я перевожу взгляд с завесы белого за окном обратно к очагу, пламя потрескивает и окрашивает стены золотом. Весь груз случившегося сегодня обрушивается на меня. По какому-то невероятному везению — или велению судьбы — я нашел свою пару. И ведьму, к тому же. Моя семья сойдет с ума. Как, черт возьми, я должен это объяснить?
Что тут объяснять? Она наша. Это делает ее семьей.
Я стискиваю зубы, челюсть напрягается от надежды, пронизывающей грудь.
— Она даже не хочет нас, — уголок моего рта опускается, когда ее голос отзывается в голове — те слова после того, как я едва не потерял себя под омелой.
Это омела. Традиция. Ничего не значит.
Я зажмуриваюсь. Возможно, для нее это не значило ничего, но это выпотрошило меня. Значило для меня все. Связь вспыхнула, словно лесной пожар, в тот миг, когда ее губы коснулись моих.
Ты забыл, как она откликнулась? Как ее тело прильнуло к тебе?
— Это был просто инстинкт, — бормочу я, даже когда мой взгляд скользит по каждому изгибу ее лица — линии носа, пышным губам, веснушкам на щеках, все еще слегка раскрасневшихся. Я запоминаю их, словно голодный, считающий крошки. — Физическая реакция. И все.