Страница 10 из 34
Держи ее. Не отпускай.
Мои руки инстинктивно сжимаются, ее тепло проникает в меня, ее запах опускается глубоко в легкие. Слишком много. Слишком опасно.
— Упрямое маленькое создание, — упрекаю я, подхватывая ее, прежде чем она успевает возразить. Она ахает, слабо протестуя, но не сопротивляется, пока я несу ее к двери. Она нащупывает ключи, руки дрожат, бормочет что-то о своей самостоятельности, прежде чем вкладывает ключ мне в ладонь.
Замо́к щелкает. Нас встречает темнота. Я щелкаю выключателем. Ничего.
— У тебя отключилось электричество, — констатирую я. — Генератор?
— Я.. не знаю. Но на кухне в ящике должен быть фонарик и свечи.
Я аккуратно опускаю ее.
— Сиди смирно.
Ее глаза закатываются, но она не двигается. Я направляюсь на кухню, нахожу свечи и возвращаюсь мгновениемпозже.
— Я проверю сзади.
Двор поглощен снегом, деревья вырисовываются на фоне бури. Никакого генератора — лишь кривая поленница дров, слишком больших для камина, прислоненная к сайдингу.
Внутри Хэйзел уже сидит на полу, сбросив ботинки, с туго замотанной бинтом лодыжкой, а моя фланелевая рубашка валяется рядом.
— Что ты делаешь? — я замираю на месте.
— А на что это похоже? — огрызается она, затягивая повязку туже.
— Похоже, что ты игнорируешь здравый смысл.
— Во мне полно смысла. И заботы о себе, — она поднимает забинтованную лодыжку в качестве доказательства, прежде чем попытаться встать. Жест теряет эффект, когда она пошатывается.
— Почему ты не можешь просто слушаться? — вырывается у меня.
— А почему ты должен быть таким властным?
— А почему ты должна быть такой безрассудной?
Ее глаза вспыхивают. Она разворачивается на пятках и направляется к двери.
— Куда это ты теперь собралась? — я ловлю ее за запястье, разворачивая обратно. Внезапно она близко — слишком близко — ее дыхание теплое у моей груди. Взгляд сам опускается к ее губам, прежде чем я успеваю остановиться.
Заяви на нее права, рычит мой медведь. Она наша.
Ее ладонь прижимается ко мне, прямо над сердцем, жар прожигает мою обнаженную грудь. Клянусь, буря снаружи не идет ни в какое сравнение с тем, что ревет внутри меня.
— Я иду за своей рождественской елкой, — говорит она, вызывающе, даже опираясь на меня.
Мне хочется прижать свои губы к ее, почувствовать, как она тает в моих объятиях, обвить ее руками, пока буря не пройдет — или навсегда.
Сделай это. Она прямо здесь. Наша.
Челюсть напрягается. Пульс бешено стучит. И каким-то образом я отпускаю ее.
— Не с этой лодыжкой, — хриплю я, прежде чем прочистить горло. — Сиди.
Я направляю ее в гостиную. Она почти пуста, лишь картонные коробки и гнездо из одеял на полу. Грудь сжимается. Одна. Ни мебели. Ни электричества. Никого, кто позаботился бы о ней.
— У тебя нет мебели? — тихо спрашиваю я.
Она краснеет, бормоча:
— Я только переехала.
Я сглатываю порыв сказать ей, что ей больше не придется ничего делать в одиночку. Вместо этого я поправляю гнездо из одеял, устраивая их у холодного камина.
— Сиди. Если я не смогу включить электричество, я растоплю камин.
— Я не знаю, работает ли онвообще, — она прикусывает нижнюю губу, ловя мой взгляд.
— Что ж, тебе повезло, что я могу проверить и это.
— Мне нужно забрать мою елку, пока буря не усилилась, чтобы ты мог поехать домой.
Дом.Грудь ноет от ее слов. Неужели я правда хотел уехать? Я не остался бы, если бы она попросила меня уйти, но мысль об отъезде кажется неправильной.
— Тебе нужно сесть, прежде чем ты причинишь себе еще больший вред. Плюс, ты мерзнешь, — я беру ее руки и разворачиваю ладонями вверх, белые кончики пальцев очевидны в свете фонарика.
— Я заберу свою елку. Я провела весь вечер, заехав в горы и застряв в снегу, чтобы получить ее, — она сжимает пальцы в кулаки и решительно смотрит на меня.
— Ты останешься внутри.
— Не указывай мне, что делать. Это мой дом.
Я усмехаюсь ее яростной решимости. Моя маленькая ведьма.
— Ты не переживешь ночь в этом ледяном доме с бушующей снаружи бурей, — я шагаю к двери, указывая в окно на едва виднеющийся грузовик с прицепом.
Она бросает взгляд на окно, губы поджаты.
— Ладно, — свет свечи мерцает на ее лице, когда она опускается в гнездо из одеял, белокурые и синие пряди волос рассыпаются по плечам. Мой медведь скребется изнутри, требуя вернуться, притянуть ее на колени, целовать, пока она не забудет собственное имя.
Я задерживаюсь на мгновение дольше, буря грохочет в стеклах, воздух наэлектризован между нами.
— А как насчет моей елки? — ее тихий вопрос разрывает момент, и я с силой отрываюсь от мыслей.
— Я принесу твою елку, — рычу я, хватая с пола свою рубашку и натягивая ее. Рука находит дверную ручку, хватка так сильна, что костяшки белеют, прежде чем я выхожу в набирающую силу бурю, нуждаясь в том, чтобы остыть, прежде чем искушение затащит меня обратно внутрь.
ГЛАВА 8
Хэйзел
Я сижу на полу гостиной, затаив дыхание, уставившись на дверь, за которой только что исчез Бенджамин. Чувство вины скручивает желудок, острое, как сосновые иголки. Из всего, что можно было сказать, почему я зациклилась на этой нелепой елке? Я должна была быть благодарна. Он не только спас меня от того, чтобы замерзнуть на обочине, но и доставил меня, Кренделька, мою машину и, да, даже елку в целости и сохранности домой.
Ну, почти в целости.
Я шевелю пальцами ноги, шипя, когда боль пронзает лодыжку. Не сломана, просто отекла и растянута. Перелом ощущается иначе. Я знаю. Много лет назад я сломала руку в летнем лагере: вешая баннер в последний день, упала с лестницы и приземлилась на вытянутую руку. Восемь мучительных недель в гипсе.
По крайней мере, это была рука, а не голова. Вот тогда я и пожелала, чтобы у меня была левитация или целительная магия вместо управления водой. Я все еще была дома с мамой и папой, которые помогали мне извлечь максимум из выздоровления, пока я искала работу и заканчивала последний семестр учебы.
Много пользы мне принесло получение степени бакалавра искусств по специальности фотография. А теперь, каким-то образом, я оказалась в крошечном лесном городке на Тихоокеанском Северо-Западе, работая в кондитерской.
Я трясу головой, изгоняя боль воспоминаний. Этот переезд должен был стать моим чистым листом. Моим новым началом. Местом, чтобы исцелиться, а не развалиться.
Приглушенный ворчливый звук снаружи вырывает меня из мыслей. Взгляд устремляется к двери. Снег кружится теперь сильнее, прямо как тогда, когда я впервые съехала с трассы. Грудь сжимается. Бенджамин там, сражается со стихией, словно какой-то книжный лесоруб, чтобы загнать мою машину на подъездную дорожку и затащить елку внутрь.
А я здесь.. чувствую себя бесполезной.
Я ковыляю на кухню, со свечой в руке, чиркаю спичкой, чтобы зажечь огонь на газовой плите. Затем зажигаю еще дюжину свечей, пока комната не заливается теплым светом. Наполняю чугунный чайник и ставлю его кипятиться, пока насыпаю какао-порошок в две кружки — с мини-зефирками включительно. Не домашнего приготовления, но они — своя собственная праздничная магия. Только гринч стал бы жаловаться.
Дверь распахивается от порыва ветра, и внезапно он здесь. Мои глаза предаютменя, цепляясь за широкий размах его плеч, пока Бенджамин вносит рождественскую елку, будто это не более чем охапка хвороста. Фланель обтягивает его грудь, влажная от снега, челюсть сжата в том угрюмом, «я-же-говорил»выражении, которое не должно быть привлекательным, но является абсолютно таковым.