Страница 31 из 32
-Пара минут и будет бой.
Парни напряглись, услышав мои слова. Подойдя к Ольшевскому, я спросил:
-Все на позициях?!
-Да, можно принимать.
Мое тело, пусть и под несколькими слоями одежды, пошло крупной дрожью, будто меня пробрал холод. Я начал буквально трястись и, чтобы никто, кроме Ольшевского, этого не увидел, я забежал за угол дома, опершись о его стену, присел, закурил, но дрожь все не проходила, хотелось блевать. Ольшевскому тоже было страшно, но он пошел к остальным, не поддаваясь панике, а я трусил… Мне было страшно не то, что пойти к баррикаде, было страшно просто высунуть голову из-за угла, пусть даже сейчас никого враждебного здесь не было. Напротив меня в снегу лежал Пише, я видел его окоченевший синий палец из-под снега. Я приказал закопать его в снегу по-быстрому, чтобы не тратить много времени, и чтобы он не деморализовал своим видом бойцов и так деморализованных из-за грядущей обороны. Я посмотрел на тот палец и в голове пронеслась мысль, что у судьбы на меня тогда были другие планы, ведь если бы не случайность, если бы я отдал пистолет Тосману вовремя, я бы не трясся сейчас у стенки гнилого дома, куря сигаретку. Судьба уготовила мне другую смерть, героическую. Смерть, которую будут помнить, о чем будут рассказывать детям, а я тут сижу и трясусь, как крол. Я выкинул недокуренную сигарету, несколько раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул, даже после этого дрожь не унималась, но я встал, стараясь не подавать виду, поправил каску и пошел на баррикаду.
-Какие новости? -спросил я у Роймана, того самого, кто помогал мне прийти в себя в башне, сейчас он находился ко мне ближе всех.
Он пару секунд посмотрел на меня стеклянными глазами, а потом выглянул, ненадолго подняв голову, через мгновение, достаточное для того, чтобы уловить взглядом все ближайшее окружение, он ее опустил.
-Уже подходят, скоро будут у верхней трассы. -с сильным испугом сказал он.
Его испуг не был постыден, я бы и вовсе не осмелился даже так взглянуть на дорогу. Я и не смел взглянуть какое-то время, но совесть и стыд грызли меня. Стыд за то, что я тряс коленками, пока парни крепились в ожидании смерти. Я, уже майор! Какой пример я им подаю? В срочном порядке было решено взять себя в руки и хотя бы выглянуть из-за баррикады, посмотреть страху в глаза, ведь они были такими же людьми, как и мы: они так же боялись, так же тряслись, ожидая бой и кто я такой, чтобы вот просто так сдаться? Ведь я здесь в первую очередь не за себя и не за этих парней, я здесь потому, что хочу бороться с несправедливостью и гнетом, бороться с тем лицемерием и притворством, что породили те, кто был здесь до нас и те, кому я служил всю свою осознанную жизнь и я знаю, что все мы, как бы не было нам страшно, будем стоять до последнего, потому что за нами правда и отступать нам некуда, но им, никому из этих поганых лоялистов, никогда не понять нашей боли и горечи, что мы испытывали, будучи придавленными откормленными и начисто вымытыми бонзами. Им не понять радости и счастливых слез от осознания того, что мы здесь не просто гайки, мы, в первую очередь, люди! Люди, способные не только говорить, но и делать. Люди, которых не считали за людей, но с которыми пришлось считаться. Идя сюда, они рассчитывают на легкий бой, рассчитывают на то, что мы побежим, если не сдадимся без выстрелов, но мы здесь не для того, чтобы сдаваться!
Посмотрев по сторонам, я увидел знакомые лица: парни, с которыми мы обороняли башню – Ройман, Киревич, Гоц – они были ближе всех, остальные из Башенников вместе с Ольшевским, окопавшись, засели на другом краю деревни; запомнившиеся мне печники тоже были на баррикаде. Они сильно и часто дышали, выпуская из себя столбы пара. Рядом с ними был и Мардаков, он ходил снизу и успокаивал тех, кто волновался больше других; вдалеке я заметил и Тосмана, вооружившегося автоматом этого французского очкарика…
-Радке! -громко подозвал я к себе радиста, и он не заставил себя долго ждать. -Телеграфируй в штаб: «Бой. Танк», понял.
Он кивнул и убежал.
-Я тоже боюсь, парни, но мы здесь не для того, чтобы сдаваться! Они хотят вернуть все на прежние места, перевешав на столбах наших близких, они опять хотят закабалить тех, кто смог вырваться на свободу! Неужели у них это получится?! -кричал я, заглушая криком вой приближающегося мотора. -Неужели мы обречем наших детей на рабство?! Ради чего позавчера мы проливали их кровь?! Ради того, чтобы сегодня в Хохбреге пролилась кровь наших матерей?!
Ответа я не услышал, но увидел его: бойцы стали злее, напряженнее, поубавилось тех, кто дрожал внизу баррикады и прибавилось тех, кто лежал на ее верху, ожидая моего приказа стрелять. Не выдержав, я выглянул из-за укрытия, желая хоть одним глазком оценить обстановку и на верхней части трассы, возвышавшейся над землей, на том же месте, откуда я недавно смотрел на движущуюся колонну, я увидел конника и его силуэт казался мне не то, что странным – невозможным. Дело в том, что он сидел на коне, который не водился в наших окрестностях и которых не использовали в армии: конь был огромным и рыжим настолько, что его огненный цвет пробивался сквозь тьму позднего вечера, переходящего в ночь, и был виден мне крайне отчетливо. Сам наездник был облачен во все черное, а голову его венчала до абсурда длинная барашковая шапка. Каким-то чудесным образом, я понял, что он смотрит на меня, он заглядывает в мои глаза и видит все, что происходит внутри меня. Видит боль и нежелание смерти, видит радость от скорой кончины и от того, что она наступит именно так, как наступит. Сегодня. Сейчас. Нет, еще пару минут, а потом хоть на штыки берите! Он видит двойственность моей души, видит то, чего никто не смог увидеть за мои двадцать восемь лет! Видит меня настоящего, борющегося с собой и с противоречиями внутри меня, с другим я, трусливым, которое с годами становится главнее и нужно умереть сейчас, чтобы оно окончательно не завладело мной. Его глаза, я вижу их в темноте так, будто они сейчас передо мной, глаза разумного и спокойного. Но спокойствие меняется на радость, удав отпускает кролика, перестает держать его в трансе, заставляет смотреть на всю картину целиком. Он откидывает полу плаща, достает сверкающую изогнутую саблю и ставит перед лицом так, будто железом делит его напополам, упирая острый кончик в переносицу. Дико улыбаясь и радуясь струйке крови, бегущей из-под острия, он начинает поднимать саблю выше, все так же плотно прижав ее к коже. Он царапает, смотрит и тихо хихикает. В момент, когда сабля дошла до шапки, некто одним резким движением разворачивает ее лезвие плашмя, а потом, все с той же резкостью, вскидывают руку и оружие вверх и теперь я понимаю, почему шапка была такой несуразно длинной: она скрывала рога. Рука, несимметрично длиннющая, будто соломина, откидывает шапку в сторону и, переведя взгляд обратно, к лицу, я вижу его – Нестор. Я слышал, что у стариков такое бывает: они не могут вспомнить даже своих детей, смотря им в лицо, но не думал, что со мной произойдет ровно то же. Постепенно мой взгляд начал отдаляться от той вершины, будто камера съезжала по рельсам, но не я только что смотрел в лицо дьяволу. Он хищно щурился, отбросив саблю, вставал ногами на спину лошади и, будто кот, готовился к прыжку. По мере отдаления, в глаза попадало все больше деталей: машины, танк, люди - они все спокойно и неспеша подходили к трассе, занимали свои позиции и когда мое зрение нормализовалось и сверху был лишь только один из силуэтов, но зато стоящий на сказочном коне, я вдруг почувствовал невероятную тоску в сердце, тяжесть, меня тянуло или тянули вниз, казалось, что это ощущение сейчас порвет на мне одежду. И он прыгнул. Тонкие рога встретились с моим шлемом, раздался на всю деревню слышный звон металла и я полетел…