Страница 12 из 32
-Вас хоть как зовут?
Тот, что был в пониже и в небольших прямоугольных очках, с треугольной рожей, укутанной в теплый шарф, сказал:
-Боец Пише. Вацлав.
-Поляк что ли? -спросил я.
-Нет, француз… -смущенно ответил он.
-Француз?!
Я остановился и посмотрел на него большими глазами, полными удивления.
-Ну да, еще с оккупации мои перешли на сторону Республики, им разрешили тут остаться.
-А… -я снова пошел, но уже более медленно. -Ну ты это, все равно другим особо не пробалтывайся. У нас французов не любят… Да ты и сам знаешь. Лучше говори, что поляк.
-А ты?
Спросил я у более крепко сбитого, толстого и, при том, чуть более высокого, чем французик.
-Боец Кифер. Тейс.
-Голландец?
-Да.
-Все понятно…
Мы уже подошли к машине, но я решил не переходить к сути дела, а еще немного поболтать.
-И как вас занесло сюда, парни?
-Да там… Неважно, в общем… -с улыбкой начали тут же закончил очкарик.
Голландец, в свою очередь, не произнес ни слова и смотрел на меня добрыми глуповатыми глазами так, будто еще пару минут назад ничего не произошло.
-Ладно, залазьте в кузов, в рундучках, на которых вы ехали лежит еда на пару дней, завтра съезжу в город, привезу побольше. Только сейчас все жрать не надо. Занесите это в хату Ольшевского, он распределит на всех. Все ясно?
«Так точно!» сказали вразнобой они и вскинули ладошки к уху, резко высунув вторую руку из кармана, что выглядело весьма комично, я немного усмехнулся и добавил:
-Тогда приступайте, раз ясно.
Сам же встал рядом и окинул взглядом небольшую покинутую деревушки рядом с Банторфом. У нее не было собственного названия, и она находилась у самого шоссе, ведущего в Хохбрег. Было видно, что домики лишились жильцов уже давно, они стояли сильно покосившись, чуть ли не падали и больше были похожи на башню в Пизе, чем на некогда жилые дома, но других укрытий у нас не было. Снег осел грузными шапками на крышах и кронах плодовых деревьев, яблонь что ли, больше всего он был похож на сверкающий от света зефир. Я спросил сигарету у ребят, но они не курили. Уже успели выгрузить пару небольших ящиков на снег и запыхались. Тосман вышел из машины, посмотрел на нас и спросил у меня:
-Скоро?
-Сейчас выгрузят и можешь загонять в сарай. Это… у тебя сигареты не найдется?
Водитель дал мне одну из пачки, сам достал еще одну и подкурил. Сигареты он курил просто отвратительные: табак вываливался, фильтра не было, да еще и мундштук длинный – табака, и так хренового, почти нет, но пришлось довольствоваться малым. Я курил и смотрел в вечерний сумрак, будто там вдалеке что-то происходило, но никто, кроме меня, не мог этого видеть. Я когда-то давно читал книжку про дальние плавания на паруснике, где капитаном был древний старик, вечно смотрящий полуслепыми глазами в морскую даль. Тогда я не понимал, чего он там ищет, особенно с такими слабыми глазами, но сейчас я понял его так хорошо, как никогда раньше. Быть взаперти пусть даже какой-то месяцок, но все это время думать о том, что ты уже не жилец, а потом каким-то чудом оказаться на свободе и знать, что ты будешь жить… Мы оба искали там, впереди, свою судьбу. В дали моря или в темноте – неважно, дальнейшая жизнь казалась такой же смутной из-за слепых глаз и темной из-за времени суток. Мы оба не думали, что случится с нами в связи со спецификой профессии, оба оказались там, где бы не хотели оказаться, оба считали, что уже мертвы, оба выжили, оба ждем того, что все то же самое произойдет опять, но только в немного другой форме, оба боимся…
-Ну что, мальчики, закончили? -сказал я спокойно в темноту, бросил окурок в ближайший сугроб и развернулся к парням.
Они стояли, согнувшись и пытались отдышаться, все ящички были выгружены на снег и стояли друг на друге, на удивление, очень прочно. Увидев это, я постучал по кузову и громко сказал:
-Можешь ехать!
Машина тронулась, раскидывая колесами снег, но почти сразу вернулась на место – встали. Тосман попробовал поехать еще и на третий раз у него все-таки получилось съехать с мертвой точки.
-Ну, несите это добро Ольшевскому, вы же знаете, где он засел?
Они, выпрямившись, переглянулись и я все понял.
-Тогда зайдите в какую-нибудь хату, поставьте ящики там, а потом, например, очкастый позовет Ольшевского, пока толстый будет охранять. Все ясно?
Они так же комично взяли под козырек и произнесли: «Так точно» вразнобой, а на их лицах отражалась нудная усталость и нежелание выполнять очередные мои приказы. Я же усмехнулся и прихватил один ящичек, после чего почапал в облюбованную мной хатку. Она была небольшой, но только в ней сохранились стекла в рамах и когда у остальных окна были заколоченными – я видел все, что происходит на улице. Кроме этого, внутри стояла небольшая буржуйка, что тоже было огромным плюсом, потому что в остальных домиках стояли уже отсыревшие кирпичные печки. Единственный минус – не было кровати, даже панцирного каркаса, поэтому пришлось расстелиться на лавках, но это можно и перетерпеть.
Когда я зашел, внутри было уже тепло – Ольшевский успел растопить буржуйку, но для того, чтобы нормально согреться, мне нужно было уж точно больше часа – весь день был на этом собачьем морозе и почти не чувствовал щек, носа и пальцев на ногах. Решил все-таки, что пока что шинель снимать не буду – сначала потеть начну, а потом сниму. Ольшевский сидел у буржуйки и грел руки, справа от него была небольшая поленница, в которой уже не было какой-то части дров. Он снял шинель, повесив ее рядом с печкой и все еще был в форме СБ. Заметив это я вдруг вспомнил про то, что и у меня под шинелью форма охранника младшего чина, да еще и чужие документы на имя того Саввы. Я поставил ящик на фанерный стол, расстегнул шинель и залез во внутренний карман, где все еще лежал бумажник и удостоверение. Еще раз решил залезть в бумажник – все на месте: пара купюр, фотографии, бумажка. Мои внутренности вдруг пропитались жалостью к людям, изображенным на фото, ведь я убил чьего-то мужа, чьего-то отца и сына, но эти мысли были быстро прогнаны мной – сейчас идет революция, сегодня убили много сыновей и отцов. Одним больше, одним меньше – все равно уже ничего не изменить. С этими мыслями бумажки и кошелек были брошены в огонь буржуйки через верхнее отверстие, на которое должна ставиться посуда.
«Он меня не жалел, отчего я должен?» пронеслось в голове. Я мог бы еще долго жалеть и их, и себя, борясь с мыслями о том, что правильно, а что нет, но не стал - в тепле разморило и сильно захотелось спать. Вдруг резко открылась дверь и очкастый вошел внутрь. Его очки мигом запотели, он их снял и, ничего не говоря, начал тереть линзы пальцами при этом лупая близорукими глазами. Протерев стеклышки и надев очки, он увидел Ольшевского и радости его не было предела.