ЗАБЫТЫЕ

— Запомни, — сказал Краузе тихо, не обращаясь ни к кому конкретно.

Хирш обернулся.
— Что?

Краузе медленно выдохнул.
— Что мы здесь были. Потому что больше никто этого не подтвердит.

Хирш посмотрел назад — на кубы, на ряды, на тьму между ними. Потом кивнул.

— Это место не нуждается в свидетелях, — сказал он. — Оно и так… состоялось.

Краузе не ответил. Он ещё раз пробежался взглядом по залу, задержался на одном из кубов — не потому что он был особенным, а потому что все они были одинаковы. И в этом равенстве было что-то окончательное.

Он отвернулся.

Дыра оказалась не проходом в привычном смысле. Не аркой, не коридором. Просто разрывом в структуре — место, где идеальная геометрия заканчивалась, и начиналось нечто более грубое, утилитарное. Камень здесь был другим: шероховатым, с неровными краями, словно его не проектировали, а просто оставили.

За разрывом начинался тоннель.

Он шёл вверх.

Не резко, не винтом — просто под углом, достаточно заметным, чтобы ноги сразу почувствовали подъём. Потолок был ниже, чем в зале, но выше, чем раньше. Стены — без идеальной гладкости, с редкими следами изломов, будто это пространство создавалось позже, без той безупречности, которая была присуща залу кубов.

— Похоже на технический ход, — сказал Хирш.

— Или эвакуационный, — добавил кто-то.

Вольф шёл первым. Он больше не останавливался и не оглядывался. Его шаг был ровным, экономным, будто он решил идти просто потому, что стоять больше нельзя.

Колонна вытянулась. Люди шли молча, считая шаги, дыхание, удары сердца. Никто не говорил о богах, о древней цивилизации, о смыслах. Все эти слова остались там, в зале, между кубами. Здесь снова были только тела и путь.

Тоннель был длинным.

Не бесконечным, но достаточным, чтобы усталость снова стала фоном. Ожоги тянули кожу, мышцы ныло сводило, плечи болели от ремней. Иногда кто-то оступался, и тогда остальные останавливались, ждали, пока он выровняет дыхание.

— Не спешить, — сказал Краузе. — Мы уже вышли. Теперь главное — не сломаться.

Фонари светили вперёд, выхватывая одинаковые участки стены. Никаких знаков. Никаких символов. Просто камень и подъём. Это почему-то успокаивало.

Через некоторое время Краузе заметил, что воздух стал другим. Не холоднее и не теплее — сухим. Более пустым. Как будто здесь меньше давления.

— Мы поднимаемся, — сказал он вслух, скорее чтобы подтвердить самому себе.

— Уже давно, — ответил Вольф, не оборачиваясь.

Иногда казалось, что тоннель слегка изгибается, но каждый раз это оказывалось лишь иллюзией перспективы. Он был прямым. Упрямо прямым. Таким, каким делают пути, когда хотят, чтобы по ним просто шли, не задумываясь.

И в этом была своя логика.

Краузе поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не ждёт удара. Не ждёт крика, тени, движения. Он просто идёт. Идёт вверх. И этого пока достаточно.

— Когда выйдем… — начал Хирш и замолчал.

— Когда выйдем, — сказал Краузе, — тогда и будем думать.

Они продолжали подъём. Медленно. Шаг за шагом. Без разговоров. Без надежд. Без мистики.

Просто люди, уходящие от места, которое не нуждалось в их присутствии.

И зал с чёрными кубами остался позади — не закрывшись, не исчезнув, а просто приняв их уход, как принимает дождь камень: без реакции, без памяти, без сожаления.

А впереди был путь наверх.
И он требовал только одного — идти.

Тоннель сужался. Камни под ногами скользили, местами осыпались, оставляя острые кромки, цеплявшиеся за сапоги. Влажный воздух давил, смешиваясь с запахом серы и гниющей органики. Краузе и Вольф шли впереди, фонари освещали лишь несколько метров перед ними, за пределами света двигалась тьма, плотная и живая. Солдаты из их группы с трудом тащились за ними, каждый шаг давался тяжело, дыхание сбивалось.

Вдруг из темноты раздался скрежет. Как будто что-то скользнуло по камню. Немцы замерли, прислушиваясь. Один из солдат выронил винтовку — звук эхом прокатился по тоннелю.

— Держать строй! — крикнул Краузе, сжимая кулаки. Его голос дрожал, но он пытался держать контроль. — Идём медленно, но вместе!

Не прошло и минуты, как вдалеке возникли первые движения. Сначала тени, потом — чёткие очертания. Бегуны. Их длинные, костлявые тела, покрытые блестящей, словно влажной, кожей, скользили по стенам и потолку.

Выстрелы немцев вспыхнули, но было ясно: патронов хватит ненадолго. Один за другим солдаты падали, обожжённые кислотой. Крики раздавались эхом, смешиваясь с скрежетом когтей. Краузе видел, как шлемы и сапоги отлетали, кожа пузырилась от контакта с кислотой.

Вольф бежал рядом с ним, фонарь в одной руке, в другой — кулак сжатый в ожидании удара. Он не оглядывался, но ощущение близости тварей заставляло сердце колотиться в груди.

— Гранаты! — прокричал Краузе. Он знал: патронов не хватит. Несколько раз дернул за кольцо гранаты, но нужно было выбрать момент, когда все бегуны соберутся в кучу.

Солдаты падали один за другим. Воля сопротивления исчезала, оставляя только панический страх. Их крики и стоны обрывались внезапно, когда кислота разъедала кожу и плоть, оставляя черные пятна на камнях тоннеля.

Вольф поймал руку Краузе. Их взгляды встретились — понимание без слов: выжить можно только вместе. Они ускорили шаг, прячась за обломками, подбирая упавшие тела солдат, которые ещё могли быть живы. Но большинство уже было лишь тенью прежнего.

Сквозь тьму донеслось шипение и скрежет. Бегуны были рядом. Их глаза светились, как угли в темноте. Краузе и Вольф понимали: каждый шаг, каждый момент промедления может стать последним.

Тоннель постепенно сужался, сжимая их, как железные тиски. Каждое дыхание отдавалось болью в лёгких, каждый шаг — будто по раскалённым углям. Солдаты, которые ещё оставались в строю, шли последними, осознавая, что с каждым мгновением их шансы на выживание тают.

Краузе слышал позади себя хриплые крики и разлетающиеся кости — это были его люди. Он не успевал оглядываться, видел лишь мгновения: когти бегунов пронзают тела, капли кислоты шипят и дымятся, разъедая всё вокруг.

— Вольф! — прокричал он, — Гранаты!

Вольф кивнул, сжимая фонарь и держа руку на предмете смерти, который мог дать им хоть малую фору. Бегуны приближались, их длинные конечности отбивали ритм паники. Они двигались с ужасной скоростью, будто знали каждый шаг немцев.

Краузе сделал первый рывок, бросив гранату в самое гущу тварей. Взрыв поднял облако кислоты и пламени, тело одного бегуна разлетелось на куски, но этого было слишком мало.

— Держаться! — кричал он, когда ещё один солдат пал, задушенный паникой и ожогами.

Вольф рванулся вперед, захватывая руку Краузе, чтобы не остаться позади. Они мчались по тоннелю, обрушиваясь на стены, скользя по мокрому полу. Тьма вокруг казалась живой, дышащей, поглощая крики и лязг оружия.

Солдаты, которые ещё оставались в строю, падали один за другим. Их тела, обожжённые кислотой, оставляли чёрные пятна на камнях, и их стоны утихали, растворяясь в гуле тоннеля. Бегуны преследовали их, каждый шаг был как удар молота, каждый взмах — как вспышка смерти.

Краузе и Вольф, последние живые, натыкались на тела своих товарищей, перепрыгивая через них, едва успевая уворачиваться от когтей. Краузе дернул ещё одну гранату, бросая её в группу бегунов, но тварей было слишком много, и даже взрыв лишь замедлил их, не остановил.

— За проход! — кричал Вольф, указывая на узкий проход впереди. Туда, где свет фонарей едва освещал скользкие стены.

Они бросились туда, с трудом удерживая баланс, когда за ними ринулись бегуны. Погоня была беспрерывной, воздух наполнялся запахом ожогов и серы, крики и шипение кислотной жидкости создавали хаос, из которого невозможно было выбраться.