ЗАБЫТЫЕ

— Они не охотятся. Они реагируют. Как если бы… — он задумался. — Как если бы само пространство отвергало нас.

— А кислота? — тихо спросил Хирш. — Это не естественно.

— Для нас — нет, — ответил Вольф. — Для них — возможно, это форма крови. Или защиты. Или… — он не закончил.

Снова тишина.

Краузе смотрел на лица людей. Их было двенадцать. Всего двенадцать. Уставшие, обожжённые, с пустыми глазами, в которых страх смешивался с упрямством. Он понял, что каждый из них уже сделал для себя вывод, просто не каждый был готов его произнести.

— Мы не первые, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— Эта структура слишком стара. Слишком… законченная. — Он коснулся стены. — Мы не первые, кто сюда спустился. Но мы, возможно, первые, кто дошёл так глубоко.

— И последние, — глухо сказал кто-то.

— Или единственные, кто сможет уйти, — ответил Вольф.

Дежурный на посту тихо сменился. Люди двигались медленно, экономя силы. Даже звук шагов здесь казался неправильным, будто зал запоминал каждый.

— Если это древняя цивилизация, — сказал Хирш, — то она не исчезла. Она… завершилась.

— Как книга, — добавил Вайс. — Написанная и закрытая.

— А мы сейчас ходим между страниц, — подытожил Краузе.

Никто не улыбнулся.

Привал длился дольше, чем планировали. Но никто не возражал. Тела постепенно остывали, дыхание выравнивалось, боль переставала быть острой и превращалась в тупой фон.

Краузе поднялся первым.

— Через десять минут — дальше, — сказал он. — Посты снимаем по очереди. Наверх.

Он посмотрел на Вольфа.

— Если они проснулись из-за нас… значит, чем быстрее мы уйдём — тем больше у нас шансов.

Вольф кивнул.

— И тем меньше мы разбудим.

Они поднимались молча.

Привал закончился не приказом, а внутренним щелчком — моментом, когда каждый понял: если сидеть ещё хоть немного, страх снова начнёт расти. Тела уже приняли боль, сделали её фоном, и теперь нужно было идти, пока разум ещё держится.

Посты сняли тихо. Без слов. Один за другим люди возвращались в колонну, словно тени, отрывающиеся от стен. Никто не смотрел назад — не из суеверия, а потому что зал запоминался слишком хорошо, и второй взгляд мог зацепить что-то лишнее.

Краузе шёл впереди, рядом с Вольфом. Они не переговаривались. Иногда достаточно идти в одном темпе, чтобы понимать друг друга.

Проход вверх оказался не лестницей и не тоннелем в привычном смысле. Это была щель, расширяющаяся спиралью, будто кто-то миллионы лет назад прорезал в теле Теты путь, не заботясь о том, удобно ли будет по нему идти. Стены сходились слишком близко, потолок давил, иногда приходилось наклоняться, иногда — цепляться руками за холодный камень.

Камень был тёплым. Не от жизни — от глубины.

— Чувствуешь? — тихо спросил Вольф.

Краузе кивнул.
— Как будто… ниже нас что-то дышит.

— Или выше, — ответил Вольф.

Иногда под ногами попадались углубления — не следы, не ступени, а места, где нога будто бы должна была встать. Не для человека. Размер не совпадал, угол был неправильный, но они всё равно инстинктивно использовали их, потому что иначе идти было тяжелее.

Никто не говорил об этом вслух.

Колонна двигалась медленно. Двенадцать фигур в тесном проходе, каждая со своей болью, со своими мыслями. Иногда кто-то останавливался, чтобы перевести дыхание, и остальные замирали, будто единый организм, боясь сделать лишний звук.

Где-то глубоко внизу раздался отдалённый, глухой звук. Не крик. Не шаг.
Смещение.

Краузе поднял руку. Все остановились.

Звук повторился — будто массивная плита медленно заняла новое положение.

— Это не за нами, — прошептал Хирш. — Пока.

— Тета не спешит, — ответил Вольф. — Ей некуда.

Они продолжили.

Чем выше они поднимались, тем сильнее менялось ощущение пространства. Камень начинал резонировать — не звуком, а давлением. Воздух становился плотнее, словно его можно было раздвигать руками. Свет фонарей не рассеивался, а будто застревал, оставляя тёмные пятна за пределами луча.

— Если это действительно город… — начал кто-то сзади и замолчал.

— Это не город, — тихо сказал Краузе, не оборачиваясь. — Это результат.

Никто не стал уточнять — результат чего.

Проход внезапно расширился. Не в зал, а в нечто промежуточное: вертикальное пространство, где стены уходили вверх, а в центре висели каменные выступы, будто застывшие в моменте падения.

— Здесь нельзя задерживаться, — сказал Вольф. — Это… узел.

— Узел чего? — спросил Вайс.

Вольф помолчал.
— Памяти. Или движения. Я не знаю.

Они начали подниматься, цепляясь за выступы, передавая оружие из рук в руки. Ожоги отзывались болью, пальцы скользили, но никто не жаловался. Каждый понимал: если упадёшь — тебя не поднимут. Не потому что не захотят. А потому что не смогут.

Когда последний из двенадцати оказался наверху, Краузе вдруг понял, что тишина изменилась.
Она стала внимательной.

— Мы слишком близко, — прошептал он.

— К выходу? — спросил Хирш.

Краузе покачал головой.
— К чему-то ещё.

Вольф посмотрел на него долгим взглядом.
— Тогда идём, — сказал он. — Пока нас ещё считают шумом, а не ошибкой.

И они пошли дальше, вверх, оставляя за собой зал, привал, разговоры — и всё меньше оставаясь людьми, которые пришли сюда по своей воле.

Сначала они потеряли направление.

Не сразу — постепенно, как теряют чувство времени в подземелье. Проходы начинали повторяться. Не буквально, не одинаковыми формами, а ощущением: одинаковая высота, одинаковый наклон, одинаковое давление в висках. Краузе ловил себя на том, что уже третий раз проходит место, где камень похож на сломанное ребро, хотя разум уверял — это невозможно.

Он остановился, поднял руку.

— Мы здесь уже были.

Люди замерли. Никто не возразил сразу — слишком многие почувствовали то же самое, просто боялись первыми сказать.

— Нет, — тихо сказал Хирш. — Мы шли всё время вверх. Я считал повороты.

— Считал, — повторил Краузе. — А сейчас сколько?

Хирш замялся. Посмотрел на стену. Потом на свои пальцы, будто надеялся увидеть цифры на коже.

— Я… сбился.

Это было первое настоящее признание.

Вольф присел, опершись рукой о камень. Его лицо в свете фонаря казалось старше, чем раньше, словно тени подчёркивали то, что поверхность обычно скрывает.

— Тета не ведёт нас по геометрии, — сказал он.— Это не живой механизм, — резко сказал Краузе, словно отсекая опасную мысль.

— Я знаю, — спокойно ответил Вольф. — Но она построена так, будто рассчитывает на присутствие живых.

Они пошли дальше, но шаг стал другим. Неуверенным. Каждый теперь пытался запоминать не форму коридора, а себя: как он себя чувствует, что думает, не меняется ли что-то слишком резко.

И тут они потеряли время.

Не было момента, когда кто-то сказал: «Прошёл час». Просто вдруг оказалось, что фонари разрядились сильнее, чем должны были. Что усталость навалилась резко, будто они шли не сорок минут, а четыре часа. Что жажда стала навязчивой, почти болезненной.

— Мы шли слишком долго, — сказал Вайс.

— Или слишком мало, — ответил кто-то сзади.

Краузе попытался вспомнить последний привал. В деталях. Кто сидел где. Кто говорил первым.
Память дала сбой — как плохо закреплённая плёнка.

— Стоп, — сказал он. — Все остановились.

Дальше пошло хуже. Проход начал расходиться, но не физически — в восприятии. Один и тот же коридор казался разным людям разной длины. Кто-то говорил, что впереди подъём, другие клялись, что чувствуют спуск. Один из солдат вдруг уверенно заявил, что слышит ветер — и только он один.