Страница 44 из 89
Придворные расступились, когда я шла к центру зала, и в этой тишине мои шаги звучали как удары молота по наковальне — громко, отчётливо, каждый шаг отсчитывал расстояние до места казни. Остановилась в положенном месте, склонила голову, сделав реверанс.
Герцог Каспар шагнул вперёд, голос громкий, напыщенный, рассчитанный на аудиторию:
— Ваше величество, мы с семьёй обеспокоены слухами о чудесном исцелении принца Релиана.
Пауза для драматического эффекта, взгляд скользнул по мне с плохо скрытым презрением:
— Говорят, что некая целительница из провинции совершила невозможное, вылечила серый покров, который считался неизлечимым.
Ещё пауза, теперь смотрит на короля:
— Но как мы можем быть уверены, что это не обман? Что Индара не шарлатанка, которая пользуется доверием королевской семьи для собственной выгоды?
16. Покажи, что ты не шарлатанка!
Толпа зашумела, кто-то поддержал герцога, кто-то засомневался вслух, и я стояла в центре этого судилища, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как руки сжимаются в кулаки под складками платья. Хотелось огрызнуться, высказать всё, что я думаю о его провокации, о политических играх, в которые он втягивает меня как пешку, но нельзя.
Герцог продолжал, входя во вкус собственного выступления:
— Предлагаю публичное испытание! Пусть Индара докажет свой дар здесь и сейчас, перед всеми нами. Если она действительно целительница, а не обманщица, ей нечего бояться.
Он щёлкнул пальцами, и слуги ввели женщину — средних лет, бледная, держалась за живот, стонала тихо, но достаточно громко, чтобы все слышали.
Герцог указал на неё широким жестом:
— Вот наша служанка, заболела неделю назад, мучается от страшных болей. Излечи её, если можешь.
Я подошла к женщине медленно, изучая её с профессиональным вниманием.
Бледность слишком равномерная, не та пятнистость, которая бывает при настоящей боли. Дыхание ровное, глубокое, не поверхностное и частое, как у больных.
Поза театральная — рука на животе, но пальцы расслаблены, не впиваются в ткань платья судорожно. Наклонилась, взяла запястье, проверила пульс — спокойный, шестьдесят ударов в минуту, не учащённый, не слабый. Прижала руку к животу через её руку — мышцы расслаблены, не напряжены, не твёрдые от спазма или воспаления.
В общем, спасибо знаниям по медицине.
Здорова как лошадь. Притворяется хуже первокурсника в театральном кружке.
Я выпрямилась, посмотрела на герцога, открыла рот, чтобы сказать, что его служанка здорова и это откровенная провокация, но не успела — дверь в дальнем конце зала распахнулась, и вошла королева Акивия, движения плавные, но быстрые, лицо холодное, глаза как осколки льда.
Она прошла прямо к «больной» женщине, остановилась рядом, посмотрела на неё долго, внимательно, потом на герцога, голос ровный, но с ледяной насмешкой под поверхностью:
— Интересно. Три дня назад я видела эту женщину танцующей на празднике урожая в южном крыле дворца. Очень активно танцующей, надо заметить.
Пауза, взгляд скользнул по «больной», которая побледнела по-настоящему, теперь уже от страха:
— Удивительно быстрое выздоровление для столь страшных болей, не находите, герцог?
Герцог побагровел, попытался возразить, но Акивия махнула рукой, жест резкий, властный:
— Уведите эту притворщицу. Накажите за ложь перед двором.
Слуги подхватили женщину, потащили к выходу, та больше не стонала, шла быстро, согнув голову, чувствуя на себе презрительные взгляды придворных.
Акивия обернулась к толпе, голос стал громче, звучал чётко, отчеканивая каждое слово:
— Если кто-то хочет испытания — вот настоящее испытание.
Кивнула слугам у дальней двери, они открыли её, ввели старуху — согбенную, скрюченную, руки искривлены так сильно, что пальцы почти касались запястий, каждый шаг давался с видимым усилием, лицо сморщенное, серое от боли, губы сжаты в тонкую линию. Она шла, опираясь на палку, тело дрожало от напряжения.
Акивия сказала тихо, но в тишине зала каждый услышал:
— Это Вира. Служила во дворце тридцать лет, служанкой, а потом — нянькой для моих детей. Три года назад началась болезнь суставов. Никто не смог помочь — ни лекари, ни травники, ни алхимики. Боль не отпускает ни днём, ни ночью.
Посмотрела на меня, в глазах не приказ, но просьба, искренняя, человеческая:
— Можешь попробовать?
Я кивнула молча, подошла к Вире, осторожно взяла её искривлённые руки в свои.
Старуха вскрикнула тихо от боли, даже лёгкое прикосновение причиняло страдание.
Вот эта женщина больна.
Закрыла глаза, позвала дар, и он отозвался мгновенно, о, как я теперь умею! Потёк горячей волной по рукам, в пальцы Виры, в её суставы, где воспаление пылало красным огнём, хрящи истончились почти до нуля, кости тёрлись друг о друга, отложения солей впивались в ткани как осколки стекла.
Начала работать — убрала воспаление, охладила огонь, который жёг изнутри, восстановила хрящевую ткань слой за слоем, растворила солевые отложения, вымыла их из суставов потоком силы, как смываешь грязь с раны чистой водой. Дар пульсировал ровно, мощно, послушный, точный, работал как скальпель в руках хирурга, который знает каждую связку, каждую мышцу, каждую кость.
Вира ахнула, голос дрожащий, удивлённый:
— Тепло… не больно впервые за годы…
Не больно.
Слова, которые я получила от старшего принца перед смертью.
Я открыла глаза, посмотрела на её руки — пальцы выпрямлялись медленно, суставы разгибались, кожа розовела, кровь снова текла свободно, без препятствий. Отпустила осторожно, отступила на шаг.
Вира посмотрела на свои руки, подняла их перед лицом, пошевелила пальцами — свободно, без боли, без скрипа и хруста. Улыбнулась широко, слёзы потекли по морщинистым щекам, голос сорвался на всхлип:
— Я… я могу снова работать!
Выпрямилась, плечи расправились, она стояла прямо, возможно, впервые за три года, ходила по залу быстро, легко, без палки, без боли, смеялась и плакала одновременно.
Упала на колени передо мной, схватила подол моего платья, прижала к губам, голос ломкий от эмоций:
— Спасибо, спасибо, дитя моё! Ты вернула мне жизнь!
Целовала мои руки, плакала, благодарила снова и снова, и я стояла неловко, не зная, что делать, как реагировать на эту благодарность, такую искреннюю, такую сильную, что она обжигала сильнее любого дара.
Двор молчал, потрясённый, кто-то вытирал слёзы украдкой, кто-то смотрел с благоговением, граничащим со страхом. Королева Акивия подошла, помогла Вире встать, обняла её, прошептала что-то на ухо, отпустила. Обернулась к герцогу Капару, голос холодный, режущий:
— Достаточное доказательство, герцог? Или вы хотите ещё кого-нибудь притащить для «испытания»?
Герцог молчал, челюсть сжата, глаза горели яростью, но возразить не мог — доказательство было неопровержимым, публичным, засвидетельствованным сотней придворных.
Я посмотрела на Релиана — он смотрел на меня, маска треснула на секунду, в глазах промелькнуло золото, гордость, восхищение, что-то ещё, чего я не успела разглядеть, потому что он снова закрылся, отвернулся, принц вернулся на место, чувства спрятаны глубоко, где никто не увидит.
Я кивнула королеве в благодарности, повернулась, чтобы уйти, пока могу, но Акивия остановила меня, положила руку на плечо, сказала громко, чтобы все слышали: