Страница 42 из 89
— Я останусь, пока наступит полное выздоровление.
Король смотрел долго, тяжело, давил взглядом, пытался заставить опустить глаза, склонить голову, сдаться. Я держалась, смотрела в ответ, хотя внутри всё сжималось от страха, холодного, липкого, который сковывал лёгкие, замедлял сердцебиение.
Король встал, подошёл ближе — высокий, мощный, в короне и мантии выглядел устрашающе, как древний бог, спустившийся с небес карать смертных за непокорность. Остановился рядом, нависал надо мной, как туча перед грозой, сказал тихо, опасно, голос низкий, вкрадчивый, обещающий беду:
— Это не просьба, лекарь Индара.
Наклонился ближе, так близко, что я чувствовала запах его дыхания — вино, мята, что-то горькое:
— Это приказ короля.
Пауза, тяжёлая, как надгробная плита:
— Через три дня соберёшь вещи и уедешь.
Выпрямился, усмехнулся холодно, без юмора, без радости, улыбка больше похожа на оскал хищника:
— Награда будет щедрой. Поместье, земли, золото.
Наклонил голову, посмотрел сверху вниз, словно на насекомое, которое можно раздавить ботинком и не заметить:
— Только уезжай.
Развернулся, вернулся к столу широкими шагами, сел, взял перо, начал писать снова, бросил через плечо равнодушно:
— Свободна.
Я вышла из кабинета короля и шла по коридору, не видя дороги, ноги двигались сами, автоматически, мозг отключился, работал на минимальных оборотах, как компьютер в режиме энергосбережения. Слёзы жгли глаза, собирались под веками горячими, тяжёлыми, готовыми пролиться в любую секунду, но я не позволяла им упасть — не здесь, не сейчас, не при свидетелях, которые разнесут новость по всему дворцу: целительница плакала после разговора с королём, значит, её выгоняют, значит, принц больше не нуждается в ней.
Услышала голос, мягкий, обеспокоенный, знакомый:
— Индара?
Обернулась — королева Акивия стояла у окна, смотрела на меня.
Подошла быстро, лёгкими шагами, юбка шуршала по полу, остановилась рядом, заглянула в лицо:
— Что случилось?
Я качала головой, пытаясь собраться, выдавить из себя что-то нейтральное, безопасное:
— Ничего, ваше величество.
Голос дрожал, выдавал ложь с головой, предавал меня, как шпион в тылу врага. Акивия нахмурилась, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал острым, проницательным:
— Ты была у короля?
Я кивнула молча.
Акивия поняла всё, лицо затвердело, челюсть сжалась, глаза сузились:
— Он приказал уехать?
Я снова кивнула, ком в горле стал больше, тяжелее, душил меня, не давал дышать. Акивия обняла меня крепко, неожиданно, притянула к себе, и я почувствовала тепло её тела, запах лаванды от волос, мягкость шёлка под щекой. Сказала твёрдо, решительно, голос звучал как клятва:
— Не слушай его. Я не дам тебя выгнать.
Я замерла в её объятиях, не веря своим ушам, не понимая, как это возможно — противостоять королю, идти против его воли, рисковать его гневом. Начала неуверенно:
— Но ваше величество, король…
Акивия отстранилась, держала меня за плечи, смотрела в глаза серьёзно, непреклонно:
— Король не всесилен.
Усмехнулась, в уголках глаз появились морщинки, которые делали её лицо живым, человечным, не парадным портретом, а настоящей женщиной:
— Он мой муж, но я тоже королева. И у меня есть своё слово, свои права, свои способы влиять на решения.
Голос стал мягче, теплее, почти материнским:
— Релиан нуждается в тебе. Это вижу я, это видят все.
Пауза, улыбнулась шире, в глазах мелькнуло что-то лукавое, почти озорное:
— Кроме него самого, конечно. Мужчины бывают слепы к тому, что лежит прямо перед носом.
Сжала мои руки в своих, крепко, тепло, передавая силу, уверенность:
— Обещай, что не уедешь. По крайней мере, пока Релиан не выздоровеет полностью. Дай ему шанс, дай себе шанс, дай нам всем шанс увидеть, как всё может сложиться.
Я колебалась, сомнения грызли изнутри, как крысы корабельный трюм — остаться значит идти против короля, рисковать гневом, изгнанием, возможно, чем-то худшим. Уехать значит бросить Релиана на полпути, оставить его с серым покровом, который может вернуться, усилиться, убить его медленно и мучительно.
Я кивнула, сначала себе, потом Акивии, голос вышел тихим, но решительным:
— Хорошо.
Акивия обняла меня снова, крепко, долго, прижала к себе, как дочь, как подругу, как союзницу в битве, которая только начиналась. Прошептала в волосы:
— Спасибо. Ты дала мне надежду увидеть сына счастливым. Настоящим, живым, таким, каким он был до болезни, до этой тьмы, которая съедала его изнутри.
Отпустила, улыбнулась тепло, матерински, глаза блестели от непролитых слёз:
— А теперь иди. Всё будет хорошо. Я верю в это, и ты должна верить тоже.
Я ушла, чувствуя тепло от объятий, которое согревало грудь, плечи, руки, разливалось по телу приятной волной. Но сомнения оставались, холодные, липкие, не отпускали до конца. Думала, шагая по коридору: королева добра, искренна, любит сына, хочет для него лучшего. Но сможет ли она противостоять королю? Хватит ли у неё сил, влияния, упрямства, чтобы защитить меня, когда он решит действовать?
И главное — хочет ли сам Релиан, чтобы я осталась? Или он согласен с отцом, просто не говорит мне об этом в лицо, слишком вежлив, слишком воспитан, чтобы прямо сказать: уезжай, ты мне больше не нужна?
Релиану признаться, что меня выгоняют, я собиралась пару часов.
То откладывая разговор, то понимая, что завою в его прекрасной башне.
В общем, никакая сила меня не держала. Доктор Инга Громова расплескалась лужицей. До комичного сильно привязалась к своему красивому и мужественному пациенту. И хоть вой.
Дошла до двери, постояла перед ней, собираясь с духом, выравнивая дыхание, пытаясь привести лицо в порядок, чтобы не выглядеть как героиня мелодрамы после сцены расставания. Подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась раньше, чем костяшки коснулись дерева.
Релиан стоял на пороге, глаза почти золотистые, горящие. Схватил меня за запястье, втянул внутрь одним резким движением, дверь захлопнулась за моей спиной, и я даже не успела вздохнуть, как он прижал меня к этой двери, тело горячее, тяжёлое, руки по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из мышц и желания.
Начал целовать — губы, щёки, лоб, виски, везде, куда мог дотянуться, поцелуи быстрые, жадные, отчаянные, словно он боялся, что я исчезну, если хоть на секунду оторвётся. Прошептал между поцелуями, голос хриплый, почти рычащий:
— Никуда не уедешь. Никуда. Ни за что. Останешься.
Спустился к шее, губы горячие, влажные, оставляли жгучий след на коже, зубы слегка прихватывали, не больно, но достаточно, чтобы я задрожала, прижалась к нему ближе, руки сами потянулись к его плечам, вцепились в рубашку.
— Никому не позволю тебя забрать.
Осыпал поцелуями плечи, стянул рукава платья вниз, обнажая кожу, и я почувствовала, как мурашки побежали волнами по рукам, по спине, по животу, жар поднимался изнутри, затоплял разум, смывал все мысли о короле, приказах, трёх днях, оставляя только здесь и сейчас, только его губы на моей коже, только его дыхание у моего уха, только его руки, которые скользили по талии, бёдрам, притягивали ближе, ближе, ближе.