Страница 41 из 89
— Что-то не так?
Я качала головой быстро, слишком быстро:
— Нет, просто… задумалась.
Пошли дальше, но дракон продолжал внутри, голос спокойный, объясняющий, почти учительский:
— Не пугайся, это связь. Которую ты укрепляешь каждую ночь.
Пауза, потом тише, теплее:
— И которая исцеляет нас.
Я слушала молча, шла рядом с Релианом механически, ноги двигались сами, не думая о направлении, о дороге. Дракон продолжал терпеливо:
— Он прав — самые лучшие результаты после близости.
Голос стал теплее, нежнее, словно улыбался:
— А знаешь, почему?
Я не отвечала вслух, но слушала напряжённо, каждое слово впитывала, как губка воду. Дракон говорил медленно, вдумчиво:
— Для меня, твоего дракона, твой великий целительский дар вторичен.
Пауза, тяжёлая, важная:
— Исцеляешь ты. Всей Индарой. Сокровищем.
Голос мягкий, принимающий, без осуждения:
— Твоей душой.
Пауза, потом нежно:
— Ты — наше сокровище. Ты делаешь нас сильнее. Мы благодарны.
Я выдохнула медленно, напряжение спало, плечи опустились, руки разжались. Верила дракону больше, чем людям — звери не умеют врать, не знают лицемерия, интриг, двойных стандартов. Они просты, прямолинейны, честны до жестокости. Релиан не замечал этого разговора двух сущностей, шёл рядом спокойно, рассказывал о дворцовой архитектуре, показывал статуи в нишах, объяснял символику гербов на стенах.
Я слушала вполуха, думала лихорадочно: ну хорошо. Для дракона Релиана я — сокровище, он защитит, не предаст, будет оберегать, как ценный артефакт, как драгоценный камень в короне.
А для самого Релиана? Лекарь? Временное утешение? Удобство, которое можно отпустить, когда надобность отпадёт? Смотрела на его профиль украдкой — серьёзное лицо, крепкая челюсть, серые глаза с золотыми искрами, которые смотрели вперёд, на дорогу, на сад перед нами.
Он говорил о камнях фундамента, но взгляд скользил по мне часто, проверял, смотрит ли я, слушаю ли, рядом ли.
Сумбур какой-то, думала устало. Дракон любит, человек отпускает.
Как с этим жить? Как разобраться, кто из них настоящий Релиан — дракон, который зовёт меня сокровищем, или человек, который спокойно говорит о моём отъезде после исцеления?
Дракон проворчал внутри, голос недовольный, ворчливый:
— Люди сложные. Мы просто: нашли сокровище — охраняем. Они: нашли — отпускают, думают, философствуют. Глупо.
Я улыбнулась невольно, согласилась мысленно: да, глупо. Очень глупо.
Но мы люди, мы не можем иначе. Мы думаем, сомневаемся, боимся, прячем чувства за формальностью, вежливостью, долгом.
Релиан остановился у фонтана, посмотрел на воду, льющуюся из каменной чаши, потом на меня:
— Спасибо, что составили компанию.
Голос мягкий, благодарный, в глазах тепло, которое грело изнутри, как глоток горячего чая в холодный день. Я кивнула. Мы стояли рядом молча, смотрели на воду, на солнечные блики, играющие на её поверхности.
Дракон внутри урчал довольно, тепло, защитно:
— Наше сокровище. Рядом. Живое. Здоровое. Хорошо.
Я слушала его урчание, чувствовала тепло, исходящее от Релиана, стоящего так близко, что рука касалась руки, плечо — плеча. Думала: хотя бы дракон меня любит. Хотя бы одна часть его не хочет отпускать. Это мало.
Но это лучше, чем ничего.
Гораздо лучше.
Слуга принёс записку утром, когда я ещё сидела за завтраком в своих покоях, жевала хлеб с маслом и думала о том, что сегодня нужно проверить чешуйки на спине Релиана, посмотреть, не появились ли новые очаги серого покрова.
Записка была короткой, лаконичной до грубости: «Незамедлительно явиться в королевский кабинет». Почерк чёткий, каллиграфический, каждая буква выведена с нажимом, печать королевская — дракон с короной, вдавленная в воск так сильно, что края треснули.
Тревога сжала грудь холодными пальцами, воздух стал тяжелым, застрял в лёгких. Короля я видела только издалека, за обедами в большом зале — он сидел на возвышении, ел молча, смотрел на придворных холодным взглядом, не улыбался никогда. Высокий, широкоплечий, с такими же серыми глазами, как у Релиана, но без золотых искр, без тепла, без жизни.
Я оделась быстро, выбрала самое строгое платье — тёмно-синее, с высоким воротником, длинными рукавами, никаких украшений, никакого кокетства. Собрала волосы в тугой пучок на затылке, проверила лицо в зеркале — бледное, глаза широкие, губы сжаты. Выдохнула, расправила плечи, пошла.
Кабинет короля был огромным — высокие потолки с лепниной, массивный стол из тёмного дерева, больше моего спального ложа, стены завалены картами и документами, прикрученными к панелям латунными кнопками. Пахло пергаментом, чернилами, дымом от камина, чем-то ещё — властью? Угрозой? Не знаю, но мне стало холодно, хотя в кабинете было тепло.
Король Айлен сидел за столом, не поднял глаз, когда я вошла, продолжал писать что-то, перо скрипело по пергаменту мерно, монотонно. Я остановилась у порога, ждала, руки сцепила перед собой, чтобы не дрожали, спину держала прямо, подбородок — высоко. Минута тянулась вечностью, он писал, игнорировал моё присутствие, словно я была мебелью, частью интерьера, не заслуживающей внимания.
Наконец отложил перо, посмотрел холодно — серые глаза без золотых искр, человеческие, жёсткие, как сталь, оценивающие, взвешивающие, приговаривающие. Сказал коротко, без предисловий, без вежливых формальностей:
— Сын стал лучше.
Не вопрос, констатация факта, который не нуждался в подтверждении. Пауза, тяжёлая, давящая, потом добавил ровно:
— Достаточно.
Смотрел прямо, без тепла, без благодарности, без признательности за то, что я вытащила его сына с того света, вернула ему жизнь, здоровье, будущее:
— Уезжай.
Я вздрогнула, не ожидала такой прямоты, такой жестокости, завёрнутой в одно слово. Собралась с мыслями, сказала осторожно, голос вышел ровным, профессиональным, врачебным, который я использовала, объясняя диагноз родственникам пациента:
— Он ещё не здоров полностью. Серый покров отступил, но не исчез. Ему нужно продолжать лечение, наблюдение, поддерживающая терапия.
Король махнул рукой, отмахнулся от моих слов, как от надоедливой мухи, голос стал холоднее, резче:
— Достаточно, чтобы жениться.
Посмотрел в документы снова, голос стал ещё холоднее, если это было возможно:
— Он женится.
Пауза, поднял взгляд, пронзил меня им, как копьём:
— Твоё присутствие мешает.
Я молчала, обдумывала слова, перебирала их в голове, как карты в колоде, пытаясь понять, какая комбинация скрыта под ними. Мешает чему? Свадьбе? Политике? Или чему-то ещё? Король так упорно меня убирает — зачем? Чему я реально мешаю? Его власти? Планам? Или он знает что-то о проклятии, что-то, что не хочет, чтобы я узнала?
Подумала: ага, понятно. Релиан выздоравливает — срочно женим, пока не передумал, пока не сбежал, пока не понял, что его используют как племенного жеребца для политических альянсов.
Сказала медленно, голос твёрдый, хотя колени дрожали, руки потели, сердце билось так громко, что казалось, король его слышит: