Страница 24 из 89
Кожа блестела от пота, мышцы дрожали от напряжения, и я невольно отметила, что у него действительно хорошее тело — подтянутое, спортивное, такое, какое бывает у тех, кто не просто ходит в спортзал для галочки, а реально работает над собой, но эта мысль была неуместной и глупой, учитывая обстоятельства, поэтому я быстро прогнала её прочь и сосредоточилась на его лице.
Он смотрел на меня, не отводя взгляда, и в глазах читалось столько всего — страх, надежда, отчаяние, усталость, — что я поняла: он ждёт моей реакции, боится, что я сейчас вскочу и убегу, несмотря на обещание, потому что одно дело обещать, а другое — увидеть, как человек превращается в дракона и обратно, и не свихнуться при этом.
— Теперь ты знаешь, — произнёс он тихо, и голос прозвучал хрипло, словно связки ещё не до конца перестроились после трансформации, и я подумала, что это, наверное, больно — менять форму, ломать кости, растягивать кожу, превращать тело из человеческого в драконье и обратно, и удивилась, как он вообще выдерживает это, да ещё и с чешуёй, которая, судя по ощущениям, причиняет адскую боль.
Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что в голове крутилось столько вопросов, что они сбивались в один сплошной гул, и я не знала, с чего начать и стоит ли вообще начинать, или лучше помолчать и дать ему самому сказать то, что он хочет сказать.
Релиан встал медленно, словно каждое движение давалось с трудом, взял рубашку с пола, надел её, застегнул пуговицы неторопливо и аккуратно, будто это было важным ритуалом, который помогал ему собраться с мыслями и успокоиться.
Потом подошёл к окну, встал спиной ко мне, посмотрел на город, который раскинулся внизу — красивый, яркий, живой, и замер, положив руки на подоконник, и я видела, как напряжены его плечи, как дрожат пальцы, и поняла, что ему страшно, очень страшно, и он не знает, как говорить дальше.
— Мне легче с тобой, — произнёс он наконец, не оборачиваясь.
Он повернулся ко мне, сделал шаг вперёд, остановился, сжал кулаки и разжал снова, словно не знал, куда деть руки, и я видела, как он борется с собой, пытаясь найти слова, которые объяснят всё и не напугают меня окончательно, хотя, если честно, напугать меня после увиденного было уже сложно — дракон в башне, чешуя, превращения, всё это укладывалось в голове с трудом, но я принимала это, потому что деваться было некуда, да и не хотелось уже отступать.
— Скажи, ты могла бы попробовать меня лечить? — спросил он, и голос дрогнул на последнем слове, и я поняла, что этот вопрос даётся ему труднее всего, потому что просить о помощи для таких, как он, равносильно признанию слабости, а слабость для принцев и драконов — непозволительная роскошь, которую они не могут себе позволить, иначе их сожрут заживо те, кто сильнее и хитрее.
Он сделал паузу, посмотрел на меня внимательно, словно пытался прочитать ответ в моих глазах, прежде чем я успела его произнести, и добавил тише, почти шёпотом: — Шансов немного, но ты, пожалуй, единственная надежда.
Релиан отвёл взгляд, провёл рукой по волосам, оставив их ещё более взъерошенными, и заговорил быстро, нервно, словно боялся, что если замолчит, то не сможет продолжить:
— Понимаешь, это Серый покров, неизлечимо, ни один лекарь в истории даже боль не мог облегчить, но ты можешь, я чувствую это, когда ты рядом, дракону становится легче, а это значит, что у тебя есть что-то, чего нет у других, какая-то сила или дар, я не знаю, как это называется, но это работает, и если ты согласишься попробовать, то, может быть, у меня появится шанс, хотя бы маленький, на то, чтобы не умереть раньше времени.
Он замолчал, тяжело дыша, и я стояла, переваривая информацию, пытаясь уложить в голове то, что он сказал, потому что Серый покров звучал как что-то серьёзное и страшное, судя по его тону, и если ни один лекарь не смог помочь, то шансы действительно были близки к нулю.
— Мой брат, Индара, умирает от Серого покрова, — произнёс он, и голос сломался на середине фразы, превратившись в хриплый шёпот. — Его болезнь в той стадии, когда тела почти нет, он превращается всё реже, потому что не может, сил не хватает, а когда превращается, то чешуя почти вся серая, и он задыхается, и я вижу, как он уходит день за днём, и ничего не могу сделать, ничего, и я не хочу так, понимаешь, я не хочу умереть, как он, медленно и мучительно, превращаясь в серую тень самого себя.
Я взяла его за руки, сжала крепко, притянула к себе ближе и посмотрела в глаза и сказала твёрдо и спокойно, стараясь вложить в голос всю уверенность, которую только могла:
— Познакомь меня с братом.
10. Сокровище слышит дракона
Релиан замер, посмотрел на меня недоверчиво, словно не веря, что услышал правильно, и я повторила, чуть громче:
— Познакомь меня с ним, покажи, что с ним происходит, объясни всё, что знаешь, и я попробую помочь, обоим, потому что если я смогла облегчить твою боль, то, может быть, смогу и с братом что-то сделать, хотя гарантий не даю, потому что не знаю, что это за болезнь и как она работает, но попробовать стоит, правда?
Релиан повёл меня по коридорам дворца, широким и высоким, отделанным мрамором и золотом, но при этом таким тихим, что каждый шаг отдавался гулким эхом, и я невольно пыталась ступать тише, словно боялась нарушить какую-то незримую границу, отделяющую это крыло от остального дворца.
Прислуга, встречавшаяся нам по пути, расступалась молча, кланялась низко и быстро, не поднимая глаз, и двигалась на цыпочках, словно здесь действовал какой-то негласный запрет на громкие звуки и резкие движения. И я поняла, что мы приближаемся к покоям умирающего, потому что только рядом со смертью люди ходят так осторожно и говорят так тихо, будто боятся потревожить того, кто уже балансирует на грани между жизнью и небытием.
Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева, украшенной резьбой, изображающей драконов в полёте, и двое стражников, стоявших по обе стороны, кивнули Релиану, не задавая вопросов, хотя на меня посмотрели с любопытством и лёгким удивлением.
Релиан толкнул дверь, она открылась бесшумно, несмотря на внушительные размеры, и мы вошли внутрь, и меня сразу накрыло тяжёлым, спёртым воздухом, пропитанным запахом болезни, лекарств и чего-то ещё — сладковатого, почти приторного, который я узнала сразу, потому что за годы работы в больнице сталкивалась с ним не раз, и это был запах надвигающейся смерти, когда организм уже не справляется и начинает медленно разрушаться изнутри.
Спальня была огромной, с высокими потолками и широкими окнами, завешанными тяжёлыми бархатными шторами тёмно-бордового цвета, пропускавшими лишь узкие полоски света, и в комнате царил полумрак, приглушённый и тягостный, усиливавший ощущение безнадёжности. Посреди комнаты стояла широкая кровать под балдахином, и на ней лежал человек — худой до изможденности, с запавшими щеками и бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступали вены и что-то ещё, серое и неживое, напоминающее чешую, покрывшую шею, руки и часть груди, видимую из-под расстёгнутого ворота ночной рубашки.
Светлые волосы прилипли ко лбу от пота, дыхание было частым и неровным, грудь вздымалась с усилием, словно каждый вдох давался с трудом, и время от времени он стонал тихо, сжимая простыни в кулаках, мечась из стороны в сторону, пытаясь найти позу, в которой боль была бы хоть немного меньше.
Рядом с кроватью сидела женщина средних лет, красивая, несмотря на седые волосы и красные от слёз глаза, одетая в простое тёмное платье, и она держала руку больного, гладила её нежно и осторожно, словно боялась причинить боль, и шептала что-то успокаивающее, тихое и монотонное. Королева. Мать Релиана и того, кто лежал на кровати, и в её движениях, в том, как она наклонялась к сыну, как смотрела на него, читалось такое отчаяние и такая любовь, что сердце сжалось. Видеть страдания матери, теряющей ребёнка, всегда невыносимо, даже для врача с многолетним стажем.