Страница 25 из 89
Релиан подошёл тихо, коснулся плеча матери, и она вздрогнула, подняла голову, посмотрела на него, и в глазах мелькнула надежда, слабая и неуверенная, но живая, и она перевела взгляд на меня, оценивая быстро и внимательно, словно пыталась понять, кто я такая и зачем пришла, и я выдержала этот взгляд, не отводя глаз, потому что знала — если хочу помочь, то должна показать уверенность, даже если внутри всё дрожит от сомнений и страха облажаться.
— Мама, я привёл лекаря, — произнёс Релиан тихо, и голос его звучал осторожно, словно он боялся, что мать не поверит или откажет.
Королева кивнула медленно, не отпуская руки сына.
Старший принц открыл глаза медленно, с усилием, словно веки весили тонну, повернул голову в нашу сторону, и я увидела, что глаза у него такие же, как у Релиана — зелёные, красивые, но затуманенные болью и усталостью, и в них читалось понимание того, что время уходит, что дней осталось мало, и он это знает и принимает, но не готов сдаться без боя.
Неожиданно он улыбнулся, слабо, но искренне.
— Кто это тут? — спросил он хрипло.
Он посмотрел на брата, улыбка стала шире, и добавил тише, но с лёгкой насмешкой:
— Релиан, Релиан привёл ко мне своё сокровище.
Потом перевёл взгляд на меня, и в глазах его мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское, и он произнёс, чуть громче:
— Сокровище, ты прекрасна.
Я моргнула, не ожидая такого приветствия, и почувствовала, как щёки вспыхнули, потому что комплименты от умирающего принца в полумраке спальни, пропахшей болезнью, были последним, что я ожидала услышать.
Я подошла быстро, опустилась на колени у кровати, стараясь не задеть его, и сказала твёрдо, глядя на королеву:
— Я могу попытаться помочь.
Королева посмотрела на меня с изумлением, и в глазах её мелькнул скептицизм, потому что за годы она, наверное, видела десятки лекарей, обещавших помочь.
— Это невозможно, дитя.
Старший принц открыл глаза, посмотрел на мать, потом на меня, и засмеялся слабо:
— О, мама, я читал о синеволосых целителях, всё возможно.
Он сделал паузу, дыхание сбилось, и пришлось подождать, пока он переведёт дух:
— Было, ещё месяц назад, а сейчас возможно сделать легче.
Он протянул руку мне, и я увидела, как она дрожит, худая и покрытая серыми пятнами чешуи, проступающей сквозь кожу.
Я взяла руку старшего принца осторожно, стараясь не сжимать слишком сильно, потому что кости под кожей казались хрупкими, словно высушенные ветки дерева, которые вот-вот треснут от малейшего нажима. Кожа была горячей, сухой, шершавой там, где проступала чешуя. Это ощущение — человеческая плоть, превращающаяся во что-то чужеродное и неживое — вызывало мурашки по спине и желание одёрнуть руку, но я удержалась, потому что дала слово помочь, и отступать было поздно. Да и не хотелось уже, потому что видеть, как человек корчится от боли, и не попытаться её облегчить — это было выше моих сил, даже если шансы на успех стремились к нулю.
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, выдох, и попыталась сосредоточиться на том, что чувствовала в его теле, направляя энергию внутрь медленно и осторожно, словно щупая дорогу в темноте. Через несколько секунд я увидела — не глазами, а каким-то внутренним зрением.
То, что я увидела, я знаю, откуда — неведомо, но знаю, не походило ни на одну болезнь, которую я видела. Ни на опухоль, ни на инфекцию, ни на аутоиммунное воспаление, это было что-то дикое, неровное, похожее на трещину в ткани реальности, которая расползалась во все стороны, поглощая здоровые клетки, превращая их в серую мёртвую массу.
И я поняла, что это не лечится обычными методами, потому что это вообще не болезнь в медицинском смысле слова, а что-то другое, магическое или мистическое.
Я попыталась остановить распространение, направив энергию в самый центр трещины, туда, где она была ярче и активнее всего.
Энергия упёрлась в невидимую стену, словно наткнулась на бетонный барьер, и не прошла дальше, как бы я ни пыталась её протолкнуть, и болезнь не отступила. Только замерла на секунду, словно обратила внимание на моё вмешательство и решила подождать, посмотреть, что я буду делать дальше. Это ощущение — что болезнь живая, разумная, наблюдающая — было настолько жутким, что захотелось оборвать связь и убежать отсюда подальше, но я сжала зубы и удержалась, потому что сдаваться было рано, и если не могу вылечить, то хотя бы облегчу боль, а это уже что-то.
Я изменила подход, перестала пытаться разрушить трещину и направила энергию на обезболивание, находя нервные окончания одно за другим, блокируя сигналы боли, которые шли от поражённых участков к мозгу.
Это было проще, потому что нервы реагировали на энергию охотно и послушно, словно ждали моего вмешательства, и я работала быстро и точно, как в операционной.
Мои руки мои начали светиться голубым, и свет этот был мягким и тёплым, обволакивал руку принца, поднимался выше — к плечу, к груди, к шее, и я видела, как он распространяется, как блокирует боль участок за участком, и чувствовала, как напряжение в теле принца спадает, как дыхание становится ровнее и глубже, и это давало силы продолжать, потому что работало, чёрт возьми, это реально работало, даже если я не понимала до конца, как именно.
Прошла минута, может, две, я потеряла счёт времени, потому что сосредоточилась полностью на том, что делаю, и мир вокруг перестал существовать, остались только я, энергия и тело принца, которое реагировало на моё вмешательство, и вдруг я услышала его голос, удивлённый и тихий, почти шёпот, но в нём звучала такая радость, что сердце сжалось:
— Не больно.
Он вздохнул глубоко, расслабился, и тело его обмякло, словно с него сняли тяжёлый груз, который давил годами, и он повторил громче:
— Совсeм не больно, невозможно.
Я открыла глаза медленно, с усилием, потому что веки казались тяжёлыми, словно налились свинцом. Мир поплыл перед глазами. Слабость накатила волной, такой мощной, что ноги подкосились, и я почувствовала, как падаю вперёд. Упасть не успела, сильные руки подхватили меня.
— Индара!
Это точно сказал Релиан.
Я провалилась в темноту, мягкую и тёплую, и последнее, что услышала, был голос старшего принца, тихий и слабеющий, но счастливый:
— Мам, мне совсем не больно, совсем.
Сквозь дрёму я слышала, как королева Акивия плачет, и это были не рыдания отчаяния, а тихие всхлипы облегчения.
Она обнимала сына, повторяя снова и снова:
— Невозможно, невозможно, — словно не верила в то, что видит, и старший принц гладил её руку, успокаивая.
Я почувствовала, как Релиан поднял меня выше, прижал крепче, и его запах — что-то древесное с лёгкой ноткой дыма — окутал меня, успокаивая. Он понес меня куда-то.
Перед тем как дверь закрылась за нами, я услышала голос старшего принца, слабый и далёкий, но твёрдый:
— Береги её, Релиан.
Пауза, дыхание, и он добавил тише, и в голосе прозвучала уверенность, которой не было раньше: — Она вернёт нам тебя, береги её.
Я проснулась от того, что кто-то ходит по комнате на цыпочках. Неумело. Табурет опрокинулся с грохотом, и я открыла глаза. Нилли замерла у окна с виноватым лицом. Стул лежал на боку. Кувшин качался на краю столика.
— Ой, — выдохнула она. — Проснулись, госпожа!
Я села. Голова кружилась, но терпимо. Комната оказалась не той, где я теряла сознание. Светлая. Высокие окна выходили в сад с розовыми кустами. Кровать под балдахином. Мебель изящная, явно дорогая.