Страница 23 из 89
Подстилка — огромная, круглая, из мягких шкур, такая широкая, что на ней могли бы спать человек пять, и явно не для людей, потому что была слишком большой, слишком низкой, и я подумала, что если это кровать, то для кого она предназначена — для очень большого человека или для кого-то, кто не человек.
Релиан закрыл дверь, повернулся ко мне, и лицо у него было таким серьёзным, почти просящим, что я напряглась, потому что за двадцать лет практики научилась читать выражения лиц, и это выражение говорило мне о том, что сейчас будет что-то важное, возможно, страшное, и он боится моей реакции.
— Обещай, что не убежишь, — произнёс он тихо, и голос дрогнул, словно он боялся услышать отказ или увидеть, как я развернусь и сбегу вниз по этой бесконечной лестнице, оставив его одного с его тайной.
Я посмотрела на него, потом на дверь, потом снова на него и поняла, что убегать бессмысленно — во-первых, далеко не убежишь в этом дворце, где я никого не знаю и не понимаю, как устроена система безопасности, во-вторых, любопытство уже съело меня изнутри, и в-третьих, я обещала себе, что доведу это дело до конца, чего бы оно ни стоило.
— Обещаю, — сказала я, и голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало от предчувствия чего-то невероятного.
Релиан кивнул, отошёл к центру комнаты, снял плащ и расстегнул рубашку медленно, аккуратно, и я на мгновение подумала, что если сейчас он начнёт раздеваться полностью, я развернусь и уйду, обещание или нет, потому что к такому меня жизнь не готовила.
Но он не раздевался — тело его вспыхнуло золотым светом, ярким и ослепительным, таким, что пришлось зажмуриться и отвернуться, прикрыв глаза ладонью, и когда я осторожно открыла их снова, Релиана уже не было.
Вместо него стоял дракон, и я замерла, не в силах сдвинуться с места, не в силах даже вдохнуть, потому что мозг отказывался принимать то, что видели глаза.
Он был огромен — высотой метров девять, не меньше, с длинным хвостом, который лежал на полу тяжёлыми кольцами, с крыльями, сложенными на спине, и чешуёй, которая блестела на солнце золотом, таким ярким и живым, что казалось, будто он весь соткан из драгоценного металла.
Но половина чешуи была серой — тусклой, мёртвой, как зола после костра, которая покрывала его тело неровными пятнами от шеи до хвоста, расползалась по бокам и по крыльям, и было видно, как он дрожит, едва заметно, но дрожит, словно ему холодно или очень больно.
Я стояла, не в силах оторвать взгляд от этого существа, которое было одновременно прекрасным и страшным, величественным и умирающим, и в голове пронеслась мысль: вот оно, вот она, болезнь — дракон умирает, чешуя сереет, теряет цвет, жизнь уходит, и никакие лекари не помогли, потому что это не болезнь в медицинском смысле, это что-то совсем другое, что-то, чего я не понимаю и не знаю, как лечить.
Дракон опустил голову, посмотрел на меня, и глаза у него были те же — зелёные, глубокие, и в голове прозвучал голос, глубокий и рычащий, но интонация была знакомой, та самая, которую я слышала от принца: «Ну, ты видишь, кто болен?»
Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что горло перехватило от шока и от осознания того, что Релиан и дракон — одно существо, что он оборотень, только не волк, а нечто гораздо более масштабное и опасное.
В голове снова прозвучал другой голос, не Релиана, а тот самый, что звучал раньше на корабле: «Наше, наше» — и я поняла, что это голос дракона, его вторая сущность, которая живёт внутри и говорит по-своему, отдельно от человеческой части.
Дракон медленно опустился на подстилку, лёг, положил огромную морду на пол рядом с моими ногами и закрыл глаза, и дыхание его было тяжёлым, хриплым, словно каждый вдох давался с огромным трудом и причинял боль.
Я стояла, глядя на него, и вдруг поняла, что совсем не боюсь — ни капли, хотя перед ней лежал дракон размером с небольшой автобус, который мог бы сожрать меня одним движением челюсти, но я знала, что он не сделает этого, потому что он доверился мне, показал себя настоящего — слабого, больного, умирающего.
Я присела на корточки, протянула руку медленно и осторожно, боясь спугнуть этот момент, и коснулась чешуи на морде — она была холодной, твёрдой, гладкой, как полированный металл, но под пальцами я чувствовала пульс, слабый и неровный, но живой, и это успокаивало, потому что значило, что жизнь ещё есть, ещё борется.
Дракон вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, столько усталости, что сердце сжалось, и я провела рукой по морде, медленно, осторожно, стараясь не давить, чувствуя под пальцами гладкую золотую чешую, которая сменялась шершавыми серыми участками — грубыми, словно обожжёнными, и когда я касалась их, в теле разливалась боль, глубокая и всепроникающая, такая, что хотелось отдёрнуть руку.
Но я не отдёрнула, потому что я врач, и потому что он нуждается в помощи, и дракон тихо зарычал, но не угрожающе, а скорее от облегчения, словно моё прикосновение принесло хоть какое-то успокоение после долгих месяцев, когда никто не мог ничем помочь.
Я продолжала гладить его, ведя рукой по шее, по массивному плечу, чувствуя, как напряжение уходит из огромного тела, как дыхание становится чуть ровнее, и села на пол рядом, положила ладонь на чешую и спросила тихо:
— Больно?
Дракон медленно кивнул, и в голове снова прозвучал голос, хриплый и усталый: «Всегда», — а потом, после паузы, тише, почти шёпотом: «Но с тобой легче».
Я закрыла глаза, чувствуя, как боль словно перетекает из его тела в моё — не физически, но ощущалась она так ясно, словно я сама болела, и это было странно и непонятно, и я не знала, что с этим делать и как вообще подступиться к лечению, потому что это не инфекция, не травма, не болезнь в обычном понимании, а что-то совершенно иное — магия, проклятие или просто природа драконов такова, что они стареют, чешуя сереет, и они умирают.
Я продолжала гладить его, медленно и равномерно, чувствуя, как он расслабляется под моими руками, как дрожь уходит и дыхание выравнивается, и где-то глубоко внутри поняла, что не отступлюсь — найду способ помочь ему, чего бы это ни стоило, потому что он доверился мне, и теперь я несу ответственность, как всегда несла за своих пациентов, будь то человек на операционном столе или дракон на подстилке из шкур.
Дракон открыл один глаз, посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько благодарности, что я невольно улыбнулась, хотя внутри было тяжело и тревожно, и я всё ещё не понимала, что будет дальше и как я справлюсь с этим.
Но сейчас это было не важно — сейчас важно было только то, что он рядом, что я с ним, и что боль отступила хотя бы на мгновение, дав ему передышку в этой бесконечной битве за жизнь.
Дракон вздрогнул под моей ладонью, и я почувствовала, как по его телу прокатилась волна жара, такая мощная, что пришлось отдёрнуть руку и отползти в сторону, потому что воздух вокруг него буквально закипел и запах озона ударил в нос так резко, словно я стояла у работающего рентгена. Золотой свет вспыхнул снова, яркий и ослепительный, заставил зажмуриться и отвернуться, прикрыв лицо ладонью, и сквозь закрытые веки я видела, как он пульсирует, становится всё ярче и ярче, а потом резко гаснет, оставляя только тёплое послесвечение на сетчатке.
Когда я открыла глаза, дракона уже не было, а на подстилке сидел Релиан — обнажённый по пояс, волосы растрёпаны и падают на лицо влажными прядями, грудь вздымается тяжело и неровно, словно он только что пробежал марафон или поднялся на десятый этаж без лифта.