Страница 22 из 166
– В скорбном торге?
– Это когда нас используют, чтобы извлечь плод из утробы матери, – пояснил Бессемянный. – Способ менее опасный, чем травяные настои, подходит даже для поздних сроков беременности. И к хайской радости, весьма дорогостоящий.
– Боги! Неужели мы это делаем?
Бессемянный принял позу с оттенком похвалы шутке.
– Что нам велят, мальчик мой, то и делаем. Ты да я – такие же марионетки. И те, кто нами правит, не исключение.
– Я был бы очень признателен, – проворчал Хешай-кво, – если бы вы не так громко трепались за моей спиной.
Маати сразу принял позу извинения, но поэт даже не взглянул на него. Маати побрел дальше, уронив руки. Бессемянный ничего не сказал, только поднес ко рту ладонь и откусил от чего-то темного. Слива! Маати пошарил в рукаве – и точно, тот был пуст. Он принял позу недоумения и упрека. «Как?» Андат улыбнулся. Его безупречное лицо просияло озорством и чем-то еще.
– Ум и ловкость рук, – ответил андат и бросил ему надкушенный фрукт.
В нижних дворцах их приветствовал юноша в желто-серебряном одеянии Дома Тиянов и отвел в приемный зал. Они устроились за столом мореного дерева, где, попивая родниковую воду и угощаясь финиками (чьи косточки предварительно удалил андат), приступили к переговорам. Маати следил за беседой вполуха, думая не о словах, а об интонациях – едва прикрытой ярости и боли в голосе учителя и потаенном ликовании андата. Ему казалось, что их чувства уравновешивают друг друга: Хешай никогда не улыбнется, не вызвав у Бессемянного досады, а андат обрадуется только его отчаянию. Маати представил, как принимает власть над андатом, ввязывается в эту пожизненную склоку, и ему стало не по себе.
Заведение Ови Ниита пережило безалаберность предыдущих счетоводов только благодаря огромному денежному обороту. Амат потрясло количество золота, серебра и меди, разбазариваемого в этих стенах, и потрясало бы до сих пор, не проработай она до упада. Никто из ее знакомых не заключал кабальных договоров с домом утех, не считая сестры, а с сестрой к тому времени они уже не разговаривали. Услуги проституток стоили дороже, нежели она предполагала, а отчислялось девицам совсем немного. И это, как стало понятно потом, была только верхушка.
Игроки за столами большей частью проигрывали, да и за вход надо было платить. Вино стоило дешево, а дурманящие травы, в него добавляемые, – лишь немногим дороже, но за эту смесь деньги брали заоблачные. Даже если бы женщины здесь отдавались задаром, притон все равно процветал бы!
Она взяла трость, прислоненную к столу, и поднялась на ноги. Убедившись, что стоит твердо, забрала со стола листок с расчетами, сложила и сунула в рукав. Нельзя оставлять его на виду до разговора с Ови Ниитом, рассудила она. Того, что ей довелось узнать, вполне хватит, чтобы ответить на его первый вопрос. Амат вышла за дверь и направилась в общий зал.
Все там вызывало у нее брезгливость. На полу, который, похоже, не мылся со дня постройки, возились дети вперемешку с собаками; отдыхающие девицы за столами курили, сплетничали и вытаскивали друг у дружки клещей. В нише у правой стены женщины, обезображенные болезнью или насилием, мастерили непотребные изделия из тряпок и кожаных лоскутов.
Едва ли Кират знал, как тут гадко. Или же хотел от нее избавиться сильнее, чем она думала. Или куда меньше за нее беспокоился.
На лестнице, ведущей в личные покои владельца заведения, сидел его громила. Амат подковыляла к нему под пристальными взглядами здешних обитателей. Пухлая девка, сидевшая у окованной двери в переднюю половину, шепнула что-то на ухо приятелю и захихикала. Рыжая уроженка Западных земель, а может, Гальта приподняла белесые брови и отвернулась. Мальчишка пяти-шести лет – такой же товар – поднял на Амат глаза и улыбнулся. Только этой улыбки ей и недоставало. Амат взъерошила мальчику волосы и, собрав остатки достоинства, направилась к охраннику.
– Ниит-тя у себя? – спросила она.
– Ушел на нижний рынок за мясом, – ответил верзила.
Он необычно тянул гласные и глотал окончания. Должно быть, с востока, подумала Амат.
– Когда вернется… – Она чуть было не сказала «пришли его ко мне». Привычка, выработанная годами. – В общем, когда вернется, передай, что я выполнила его задание. Я буду спать, но, если он захочет подробностей, я в его распоряжении.
– Передай сама, бабка! – выкрикнула толстушка у двери.
Охранник кивнул.
В спальне окон не было. По ночам лишь одна-единственная сальная свеча освещала нары, приделанные к стенам, – по пять коек одна над другой, как в самом дрянном трюме. Вместо москитной сетки кромку каждой койки размером с гроб обтягивала дешевая холстина, а деревянное днище едва прикрывал тонкий, весь в пятнах матрац. Темнота, пусть душная и липкая, была, однако, терпимее чердачного пекла, где Амат скрывалась прежде. Одна нижняя койка пустовала, и она забралась на нее, скрипнув больным суставом. Трость Амат втянула туда же, опасаясь, как бы кто не украл, а грубый полог завязывать не стала.
После трехдневных попыток совершить невозможное перед глазами всплывали цифры и строчки, написанные чьей-то нетвердой рукой. Амат гнала наваждение прочь, но с таким же успехом можно пытаться остановить прилив. Нары внизу скрипнули – кто-то там ворочался во сне. «Сейчас бы вина с пряностями, чтобы заснуть», – подумала Амат. Она устала до изнеможения, а сон все не шел. Пока с ней были учетные книги, мысли о Марчате Вилсине, Ошае и островитянке Мадж уходили из головы, а теперь вернулись и перемешались с размышлениями о неоконченной работе. Она заерзала на тонкой подстилке. Лежащая рядом палка мешала. Запахи разгоряченных тел, благовоний и застарелого свечного сала отвлекали от сна.
Она будто и не заснула, а погрузилась в беспокойную дремоту, вот только мальчику стоило больших трудов ее растолкать. Он тряс и тряс ее за плечо, а она каким-то краем сознания понимала, что это происходит уже довольно долго.
– Бабушка! – позвал он.
Опять? Да, опять. Она уже слышала эти слова, они влились в сон.
– Проснись!
– Я и не сплю.
– Тебе плохо?
«Если весь мир лихорадит, чего же мне быть в стороне?» – подумала она, а вслух сказала:
– Нет, я просто спала. Что стряслось?
– Он вернулся. Зовет.
Амат полулежа приняла позу благодарности, которую мальчуган понял даже в темноте. Затем слезла. Отдых все-таки помог: в голове прояснилось, тело стало послушнее. По тому, куда падал свет в общий зал, она поняла, сколько проспала – с обеда почти до вечера. Девицы пересели на другие места или вовсе разошлись. Рыжая сидела все там же, у лестницы; толстушка пропала. Охранник – другой, но той же породы – встретился с Амат взглядом и кивнул в сторону кабинета. Она жестом поблагодарила его, расправила плечи и открыла дверь.
За столом сидел Ови Ниит. Полузакрытые глаза придавали ему сонный вид – а может, он навестил свои винные погреба. Одежда была из дорогого шелка, хорошего покроя, но на нем выглядела как мятая постель. При виде Амат он изобразил приветствие, издевательски церемонное. Однако Амат ответила уважительно.
– Слышал я, что за тебя предлагают, – промолвил Ови Ниит. – Клич пустили по всему побережью. Немало за кусок человечины.
У нее пересохло во рту от испуга и стыда за этот испуг. В конце концов, она Амат Кяан. Ей приходилось скрывать страх, слабость и одиночество еще до того, как сопляк, сидевший напротив, появился на свет. Этот навык она выработала в первую очередь.
– Сколько же? – спросила Амат нарочито небрежным тоном.
– Шестьдесят полос серебра тому, кто выдаст место ночлега, и пять золотом, если доставить тебя людям Ошая. Пять полос золота – уйма денег.