Страница 21 из 166
– С тех пор как ты пришла, я только этим и занимаюсь.
– А толку-то? Будь я шавкой, ты, может, и то понял бы больше.
– Лиат! – выпалил Итани и осекся. Потом покраснел и развел руками. Когда он продолжил, голос прозвучал гулко от сдерживаемого гнева. – Не знаю, чего ты от меня хочешь, но, если нужна моя помощь, я помогу. Если решишь отдохнуть от всего, только позови. Я не против…
– Ах ты не против? Как мило… – язвительно начала Лиат, но Итани не дал себя перебить. Он продолжил, повышая голос:
– Но если тебе нужно что-то еще, боюсь, сей убогий грузчик слишком туп, чтобы в этом разобраться.
У Лиат сдавило горло. Она вскинула руки в жесте отступления от сказанного. Ее охватило отчаяние. Итани – ее Итани – на грани бешенства. Он не видит. Не понимает. Неужели так трудно заметить, как ей страшно?
– Зря я сюда пришла, – глухо произнесла она.
– Лиат…
– Не надо. – Лиат смахнула рукавом слезы и отвернулась. – Дрянная была затея. Иди куда хотел. А я возвращаюсь к себе.
Итани, чей гнев еще не остыл, но смягчился, взял ее за локоть:
– Я пойду с тобой, если захочешь.
«И будем снова ругаться?» – чуть не вырвалось у нее.
Лиат молча покачала головой, отстранилась от него и отправилась в долгий путь до дому. Одна.
У тележки водовоза она задержалась выпить лимонной воды с сахаром. Оглянулась – вдруг Итани пошел следом? И пожалуй, сама не сказала бы, что почувствовала, когда его не увидела, – печаль или облегчение.
Девушка – ее звали Анет Нёа – протянула сливу, изгибаясь в позе подношения. Маати церемонно взял плод. Ему становилось все больше не по себе. Хешай-кво должен был вернуться с совещания у хая в пол-ладони пополудни, а сейчас было уже почти две. Маати сидел в одиночестве на скамье посреди центрального сада, глядя на море черепичных крыш внизу и лабиринт дорожек, проложенных сквозь сады и дворцовые скверы. Вдобавок дочь какого-то утхайема, которого он должен был помнить, остановилась с ним поболтать, да еще предложила сливу, чем окончательно его смутила. И всякий раз, когда, казалось бы, наступала пора уходить, она изыскивала новую тему для разговора.
– А ты совсем молодой! Я думала, поэты – люди в возрасте.
– Я еще ученик, Нёа-тя, – ответил Маати. – И здесь совсем недавно.
– Сколько тебе лет?
– Шестнадцатый пошел, – сказал Маати.
Девушка выразила одобрение, которое он воспринял недоуменно. Сама поза читалась легко, да только неясно было, за что можно одобрить тот или иной возраст. К тому же было в ее взгляде что-то такое, отчего Маати заподозрил подвох. Может, она приняла его за другого?
– А вам, Нёа-тя?
– Восемнадцать, – ответила девушка. – Мы переехали в Сарайкет из Сетани, когда я была маленькой. А где твой дом?
– Нигде, – отозвался Маати. – То есть, когда меня отослали в школу, я… Моя семья осталась в Патае, а мне… В общем, мы больше не вместе. Теперь я поэт.
На ее лице появился оттенок грусти. Она подалась вперед и тронула Маати за запястье.
– Тяжело, наверное, – произнесла девушка, не сводя с него глаз. – Всегда одному.
– Ну, не так уж, – сказал Маати, крепясь, чтобы голос его не выдал.
От ее платья исходил аромат – густой, как запах пашни, и достаточно сильный, чтобы заглушить цветочное буйство вокруг.
– То есть я уже обвыкся.
– Ты молодец, раз стараешься не подавать вида.
В этот миг, словно в ответ на молитву, из малого зала в дальнем конце сада выплыл андат. На нем было черное одеяние с алой нитью, скроенное в стиле Старой Империи. Маати вскочил, сунул сливу в рукав и согнулся в прощальном поклоне.
– Прошу меня извинить, – сказал он. – Андат уже вышел, и, боюсь, мне тоже пора.
Девушка ответила позой с оттенком сожаления, но Маати уже отвернулся и припустил бегом по дорожке, скрипя белым гравием. Оглянулся он, только когда догнал Бессемянного.
– Ну и ну! Какое поспешное бегство!
– Не знаю, о чем ты.
Бессемянный приподнял бровь, и Маати залился краской. Однако андат тут же жестом свернул тему и начал другую:
– Хешая до вечера не жди. Он велел тебе вернуться в дом и вычистить полки для свитков.
– Я не верю.
– Стало быть, наука пошла тебе впрок, – усмехнулся андат. – Он вот-вот придет. Аудиенция у хая затянулась, но все планы на вечер остаются в силе.
Маати невольно улыбнулся в ответ. Что ни говори, совет андата насчет Хешая-кво оказался верен. Утром Маати встал, твердо вознамерившись следовать за поэтом всюду, куда бы ни отправил его хай. Поначалу старик вел себя скованно, но уже в полдень вовсю объяснял Маати, что входит в обязанности андата, как это связано с обычаями утхайема и низших Домов, посредством чего регулируется жизнь города. Да и Бессемянный, несмотря на лукавство, беспардонность и хитроумие, больше не казался ему злым насмешником, так испугавшим его по приезде.
– Да не равняйся ты на старика, – произнес андат. – Из меня учитель куда лучше. Взять хотя бы ту девчонку. Я тебе расскажу, как…
– Спасибо, Бессемянный-тя, но я беру уроки только у Хешая-кво.
– В этом деле он тебе не поможет. Разве что захочешь узнать, как сторговаться со шлюхой.
Маати отмахнулся от него, и в этот миг из арки показался Хешай-кво. Рассерженно хмуря брови, он что-то бормотал, точно споря с воображаемым собеседником. Подняв глаза и увидев Маати, застывшего в приветственном поклоне, он улыбнулся, но улыбка вышла поспешной и вымученной.
– У меня встреча с Домом Тиянов, – произнес поэт. – Эти идиоты упросили хая устроить частную церемонию. Что-то по поводу договора с западниками, точно не помню.
– Я бы хотел присутствовать, если можно, – вставил Маати.
В последние дни это стало чем-то вроде клише, и Хешай-кво, как обычно, ответил рассеянным согласием.
Поэт повернул на юг и стал спускаться с холма к нижним дворцам. Маати и Бессемянный шли позади. Перед ними расстилался город: серые и красные крыши, улицы, ведущие к морю, чтобы слиться у набережной, а за ними – мачты кораблей, само море и громада неба. Казалось, эта картина родилась в воображении художника. Мир не бывает настолько совершенен и ярок. А рядом, почти неразличимо на фоне невольничьих песен и скрипа гравия под ногами, бубнил под нос Хешай-кво, поводя пальцами.
– Он был у хая, – пояснил еле слышно андат. – И встреча прошла неудачно.
– Почему?
Ответил, как ни странно, Хешай-кво.
– Потому что хай Сарайкетский – жадный, мелочный и тщеславный засранец, – проронил он. – Точнее всей сути наших бед не выразить.
Маати оступился и не то хихикнул, не то поперхнулся от неожиданности. Когда поэт посмотрел на него, он попытался изобразить хоть какое-то чувство, но руки не слушались.
– Что? – испытующе спросил Хешай-кво.
– Хай… Вы только что… – пролепетал Маати.
– Он всего-навсего человек, – сказал поэт. – Ест, пьет, справляет нужду и бредит во сне, как всякий другой.
– Да, но он же хай!
Хешай-кво отмахнулся и снова пошел впереди. Бессемянный подергал Маати за рукав и дал знак наклониться. Маати подставил ему ухо, продолжая следить за тропой и поэтом.
– Он просил хая отменить одну сделку, – прошептал Бессемянный. – А хай посмеялся над ним и велел не капризничать. Хешай несколько дней готовил это прошение, а ему даже не дали озвучить все доводы. Жаль, тебя там не было. Я чуть не прослезился. Наверное, поэтому старый хрыч не хотел брать тебя с собой – ему не нравится, когда его унижают при учениках. Подозреваю, сегодня он основательно напьется.
– А что за сделка?
– Гальтский Дом взял на себя посредничество в скорбном торге.