Страница 162 из 166
И сразу у Оты полегчало на душе.
Посреди этого бессмысленного ликования и пустопорожних восторгов она одна вселяла в него уверенность.
Киян ничто не угрожает. Они вместе. Их ребенок родится и будет жить в безопасности и любви.
Если ради этого надо отказаться от всего мира, Ота готов заплатить такую цену.
Эпилог
i_003.jpg
Когда Маати возвращался в Мати, стояла зима.
Дни были короткими и морозными, небо часто до самого горизонта наглухо заволакивали белесые облака. О дорогах можно было забыть – снег укрыл и их, и реку, и поля.
Ездовые собаки бежали по ледяному покрову, куда направлял их погонщик. Маати сидел в санях с навощенными полозьями. Он поглубже надвинул капюшон и плотно его завязал, чтобы вдыхаемый воздух успевал немного согреться, а кисти рук спрятал в рукавах. Перед поездкой его предупредили, что самое опасное – это потеть. Когда на тебе влажные одежды, это не намного полезнее, чем бег нагишом по снежным заносам. Поэтому он решил не рисковать.
Погонщик останавливался на каждом постоялом дворе и в каждом селении. Маати знал, что эти селения построены местными фермерами и купцами с тем расчетом, чтобы от одного до другого было не больше дня пути, даже в Ночь свечей, когда темнота в три раза дольше света. Поднимаясь по наклонным скатам к снежным дверям, он понимал, насколько мудрым было это решение. Ночевка под открытым небом в северную зиму, может, и не убьет того, кто родился и вырос в здешних краях, кто умеет вырыть в снегу убежище и согреть воздух в нем так, чтобы самому не промокнуть. А вот Маати точно не пережил бы такую ночь, и поэтому он всегда следил за тем, чтобы погонщик и собаки были хорошо накормлены и обогреты.
И тем не менее, укладываясь спать под грудой одеял в окружении собак, Маати часто ловил себя на том, что холод изнурил его, как целый день тяжелой работы.
Поездка, которая летом заняла бы несколько недель, теперь началась еще до Ночи свечей, а закончиться должна была ближе к оттепели. Дни перетекали один в другой: слепящая бескрайняя белизна, а за ней тесная темнота, и так снова и снова, и Маати порой казалось, что он путешествует во сне и может в любой момент проснуться.
Когда наконец вдалеке показались башни Мати, черные штрихи на белом пергаменте, он с трудом смог в это поверить.
К этому времени Маати потерял счет дням, он уже не понимал, едет ли целую вечность или только что отправился в путь.
Когда подъехали ближе, Маати, несмотря на кусачий мороз, развязал капюшон, чтобы лучше видеть башни, которые начали обретать форму.
Он и не заметил, как пересек реку, ведь мост был неотличим от любого снежного заноса. Но очень скоро они въехали в город.
Дома из-за накопившегося за зиму снега казались ниже. По пути встречались другие упряжки с повизгивающими собаками. На санях перевозили ящики с рудой и самые разные товары; в студеную зиму на улицах Мати не прекращалась жизнь. Маати видел даже торговцев, которые по протоптанным тропинкам перемещались от дома к дому, для удобства обвязав башмаки сетями из кожаных ремней.
Он слышал громкие голоса горожан, и лай собак, и приглушенный скрип цепей, и стук подъемного моста о стену башни.
Этот город не имел ничего общего с тем, который знал Маати, но и в нем была своя красота. Мрачная красота и беспощадное небо над ней. Но Маати мог представить, как иной горожанин хвалится, что устроил себе здесь вполне достойную жизнь.
И только медные купола над кузнями не были покрыты снегом – огонь в горнах не склонялся даже перед самой суровой зимой.
Дорогу к дворцу хая Мати погонщик выбрал по землям, прежде принадлежавшим семейству Ваунеги. Из-под снега, словно обломки зубов, выступали обрушившиеся стены. Маати даже показалось, что в некоторых местах на камне сохранились пятна копоти. Трупы, конечно, давно убрали. Дом Ваунеги пал. Оставшиеся в живых рассеялись по миру; если хватит ума, они уже никому не откроют свое настоящее имя.
Маати бросило в дрожь, и на этот раз не от холода. Ота-кво дал согласие на расправу, потому что так было нужно, так было необходимо. По крайней мере, Маати старался себя в этом убедить. Он не видел других вариантов, и все же ему было не по себе, когда он смотрел на эти заснеженные руины.
Он поднялся по пологому скату к снежным дверям и вошел в покои Господина вестей, знакомые ему еще с лета. Там снял верхний плащ, и его провели в комнату, где слуги хая составляли расписание аудиенций. Пиюн Си, главный помощник Господина вестей, принял приветственную позу.
– Ваше возвращение – большая радость для нас, – сказал он. – Хай предупредил, что нам следует вас ожидать. Но он полагал, что вы прибудете несколько раньше.
Воздух в рабочих покоях был теплым, но дыхание все равно превращалось в пар. За время, проведенное в пути, представления поэта о холоде и тепле претерпели некоторые изменения.
– Дорога оказалась длиннее, чем я рассчитывал, – сказал Маати.
– У высочайшего сейчас встречи, его нельзя беспокоить, но он оставил нам указания касательно вашего размещения…
Маати почувствовал укол разочарования. Конечно, наивно было ожидать, что Ота-кво встретит его лично, и все же поэт в глубине души надеялся на это.
– Уверен, мне подойдет любое жилье, которые вы решите предоставить, – сказал Маати.
– Можешь не беспокоиться, Пиюн Ся, – прозвучал женский голос у них за спиной. – Я сама размещу гостя.
За прошедшие месяцы Киян ничуть не изменилась. Черные с седыми прядями волосы были собраны в простой узел на затылке, что не очень вязалось с дорогими одеждами хайской жены. И в улыбке не было ни вежливой отстраненности, ни фальшивой радости, обычных для придворных интриганов.
Киян обняла поэта. Ее волосы пахли лавандовым маслом. Глядя на женщину, которая теперь занимала очень высокое положение и, несомненно, обладала большой властью, Маати все равно с легкостью представил, как она обнимает дорогих гостей у себя на постоялом дворе или дружески общается на рынке с фермерами, пекарями и мясниками.
Впрочем, возможно, это была всего лишь его надежда на то, что есть в мире вещи, остающиеся неизменными.
– У тебя усталый вид, – заметила Киян, когда они спускались по длинной лестнице с истертыми гранитными ступенями. – Как долго ты был в пути?
– Попрощался с даем-кво накануне Ночи свечей, – ответил Маати.
– Все еще одеваешься как поэт, – мягко произнесла Киян.
Маати понял: она знает.
– Дай-кво согласился с предложением Семая. Мое отстранение считается формальным, при условии, что я не появляюсь на церемониях в мантии поэта. Также мне запрещены проживание в доме поэта и даже малейшие намеки на то, что я каким-то образом представляю дая-кво.
– А Семай?
– Похоже, Семай получил несколько писем с упреками. Но худшее досталось мне. Так было проще, да и я перенес это куда легче, чем в молодости.
Дверь, ведущая с лестницы, была открыта. Они спустились ниже уровня улиц; даже посреди зимы в освещенном свечами тоннеле было почти тепло. Изо рта здесь не вырывались облачка пара.
– Жаль, что так вышло, – сказала Киян. – Тебе приходится страдать из-за того, что поступил правильно. Это несправедливо.
– Я не страдаю, – заверил ее Маати. – Во всяком случае, куда больше страдал, пока пользовался милостью дая-кво. Статус поэта не дает ничего, с чем мне было бы жаль расстаться.
Киян тихо рассмеялась.
Широкий коридор тонул в золотистом свете. Сводчатый потолок был выложен отражающей свет плиткой; казалось, в воздухе висит золотая пыльца. Издалека эхом доносилась песня, слова смазывались и терялись. Вскоре к голосам присоединилась мелодия, и чудилось, это сами боги музицируют под землей.