Страница 160 из 166
– Вот всегда так, – сказал Размягченный Камень. – С каждым из них. Первая любовь самая сильная. На этого у меня были надежды, правду говорю.
– Переживешь как-нибудь, – сказал Семай.
– Да, – дружелюбно согласился андат. – Будет и другая первая любовь.
Маати коротко рассмеялся, хотя все это было невыносимо грустно. Андат пошевелился и не без недоумения посмотрел на него. Семай изобразил жест вопроса.
Старший поэт, пока подыскивал слова, удивлялся умиротворению, какое ему даровала перспектива собственного поражения.
– Ты тот, кем должен был стать я, Семай-кво, и ты гораздо лучше меня справляешься. Мне такое было не под силу.
Идаан крепко взялась за перила и подалась вперед. Все места на галерее у нее за спиной были заняты, в воздухе густо пахло человеческими телами и духами. Люди не сидели спокойно, они ерзали и тихо переговаривались, очевидно морально готовились к какой-нибудь новой атаке на собрание. Идаан обратила внимание, что в моду как у женщин, так и у мужчин вошла вуаль, которая прикрывала голову и шею и заталкивалась под одежды на манер кроватного полога.
Да, осы потрудились на славу, и, хотя в зале собраний не осталось ни одной, страх перед ними никуда не делся.
Идаан глубоко вздохнула и постаралась войти в роль. Она последняя из детей убитого хая. Она жена Адры Ваунеги. Стоя на галерее Идаан должна служить напоминанием всему Совету о том, что Адра теперь кровно связан с древним родом Хайема.
И если такова ее роль, то сегодня она чувствует себя певицей, вышедшей на сцену не в голосе.
Совсем недавно она стояла на этой галерее как хозяйка, ей принадлежал весь зал и даже воздух, которым дышали собравшиеся. Сегодня внешне все так же: семьи утхайемцев за столами в зале, тихое, как шелест листьев на ветру, перешептывание на галереях и постоянное ощущение чужих взглядов. Но воздействовало это не так, как прежде. Словно воздух в зале стал другим. Она не могла понять, в чем причина тревоги.
– Нападение на Совет не должно нас ослабить! – чуть ли не кричал охрипшим голосом Даая, ее новый отец. – Мы не позволим на нас давить! И не свернем с выбранного пути! В тот день, когда вандалы решили надругаться над властью утхайема, мы собирались выдвинуть моего сына, уважаемого Адру Ваунеги, в качестве достойного кандидата на место хая, о котором мы все скорбим. К этому обсуждению мы и должны вернуться.
Собрание зарукоплескало. Идаан мило улыбалась, а сама спрашивала себя: кто из присутствующих в зале слышал, как она в панике выкрикивала имя Семая? Наверняка многие. А тем, кто не слышал, наверняка об этом рассказали. С того дня она обходила стороной дом поэта, но не переставала думать о Семае и тянулась к нему всей душой. Он простит ее, когда это закончится. И все будет хорошо.
Адра посмотрел наверх, и их взгляды встретились, и она увидела незнакомца. Он красив: волосы недавно пострижены, шелковые одежды вышиты драгоценными камнями. Он ее муж, но он стал ей чужим.
Даая спустился в зал. Адаут Камау встал со своего места. Если верен слух, будто ос использовали, чтобы заткнуть ему рот, то ему теперь придется говорить не так, как он собирался говорить в тот день.
Камау встал за кафедру, и на галереях воцарилась тишина. Даже с такого расстояния Идаан видела красный волдырь на лице старика.
– Когда Гхия Ваунани призывал нас воздержаться от поспешных решений, – начал он, – я намеревался выступить в его поддержку. Однако с того дня моя позиция изменилась. Я хочу предложить моему доброму другу Порату Радаани обратиться к уважаемому собранию.
Не сказав больше ни слова, Камау сошел в зал.
Идаан чуть подалась вперед, высматривая зелено-серые цвета семейства Радаани.
Вот он, Порат, уверенно идет между столами к кафедре.
Адра с отцом склонили головы друг к другу и зашептались. Идаан напрягала слух, пытаясь разобрать хоть слово, и даже не замечала, с какой силой вцепилась в перила, пока не заболели пальцы.
Радаани встал за кафедру и долго, с полдюжины вздохов, обводил зал и галереи пристальным взглядом – так покупатель оценивает на рыбном рынке свежий улов.
У Идаан засосало под ложечкой.
Наконец Радаани поднял открытые ладони, обратив их к публике.
– Братья, мы собрались здесь в эти мрачные времена, чтобы взять судьбу нашего города в свои руки, – пафосно заговорил он густым, как сливки, голосом. – Нас постигла трагедия, но мы поступим, как завещали нам предки, – выстоим и продолжим жить дальше. Никто не смеет усомниться в благородстве наших намерений. Братья, пришло время распустить Совет. Нет нужды выбирать нового хая Мати, когда жив законный обладатель права на трон.
Тут поднялась настоящая буря. Люди кричали, топали ногами. В зале половина членов Совета выскочила из-за столов, другие остались сидеть как оглушенные.
И все это происходило словно в каком-то другом месте. Идаан казалось, что она спит и видит кошмарный сон.
– Я еще не сошел с кафедры! – кричал Радаани. – Я еще не закончил! Да, наследник жив! И его поддерживает мое семейство, мой Дом! Кто из вас откажет сыну хая в его законном праве на трон? Кто встанет на сторону изменников и убийц его отца?
– Порат-тя! – возвысил голос один из членов Совета, умудрившись перекричать всех остальных. – Объяснитесь или покиньте кафедру! Вы обезумели!
– Я в здравом уме! И я уступаю это место сыну и единственному оставшемуся в живых наследнику хая Мати!
Вот теперь у Идаан от шума заложило уши. Люди на галерее взвились на ноги и ринулись к перилам. Они пытались оттеснить Идаан; они вытягивали шею, чтобы увидеть того, кто входил в зал собраний.
Рослый, с прямой спиной, в черном, с высоким воротником облачении, похожем на мантию жреца, Выскочка шествовал по залу грациозно и спокойно, с видом человека, который владеет как этим зданием, так и всеми, кого вмещают его стены.
«Он сошел с ума, раз осмелился прийти сюда, – подумала Идаан. – Его растерзают голыми руками».
А потом она увидела за спиной Оты коричневые мантии поэтов. Посланник дая-кво, Маати Ваупатай… И рядом с ним…
У нее пересохло во рту, дрожь пробежала по всему телу.
Идаан завизжала. Но за криками толпы ее никто не смог бы услышать. Она сама себя не слышала.
И все же шедший рядом с Маати Семай поднял голову и посмотрел наверх. Выражение его лица было суровым и отстраненным. Поэты плечом к плечу шли следом за Выскочкой. А за ними – стражники Домов Радаани, Ваунани, Камау, Дайкани, Сая…
С десяток семейств утхайема, не больше, но все равно это была демонстрация силы. Хотя и одних поэтов было бы достаточно.
Идаан не понимала, что и зачем делает, когда расталкивала людей возле себя. Поняла, только когда смогла взобраться на перила и спрыгнуть. Высота была небольшая – два человеческих роста, – но в царящем хаосе падение как будто длилось целую вечность. Наконец ноги коснулись пола, щиколотку пронзила боль, но Идаан все равно помчалась сквозь ряды ошеломленных утхайемцев. Мужчины вокруг нее не могли ничего сделать, они словно окаменели.
Идаан сознавала, что кричит, чувствовала крик в своем горле, в ушах. Она вопила как безумная, но это было не важно. Она видела перед собой цель. Охвативший ее гнев не давал сбиться с пути и прибавлял сил.
Ее целью был Выскочка, Ота Мати, который забрал у нее любимого.
Адру с Дааей уже сбили с ног. Стражники прижимали их коленями к полу. Адра еще не выпустил из руки меча.
И вдруг перед ней, как рыба, всплывшая к поверхности пруда, появился Ота Мати, ее брат. Идаан кинулась к нему, вытянув руки со скрюченными, точно когти, пальцами, и не заметила, как между ней и Отой оказался андат. Возможно, ждал ее нападения. Идаан врезалась в его холодное, широкое тело. Огромные руки обхватили ее, лицо, не принадлежавшее человеку, наклонилось к ее лицу.