Страница 156 из 166
Адаут Камау, старик с серым изможденным лицом, встал за кафедру и поднял ладони, но не успел произнести ни слова. С верхней галереи в его сторону по дуге полетел сверток из грубого серого сукна, за которым тянулся длинный, похожий на вымпел коричневый шлейф. И как только сверток ударился об пол, люди подняли крик.
Идаан утратила самообладание и наклонилась вперед.
Те, кто сидел за столами ближе к кафедре, неистово замахали руками и с дикими воплями бросились прочь из зала. Громко загудели голоса, облако белесого дыма поднималось вверх, к галереям.
Нет. Гудели не люди, и облако не было дымом. Это были осы. А сверток на полу возле кафедры – осиное гнездо, завернутое в сукно и запечатанное воском. При ударе об пол оно развалилось.
Первые осы прожужжали мимо Идаан, и она, круто развернувшись, бросилась бежать.
В коридорах было не протолкнуться. Людьми овладела паника. Все – мужчины, женщины, дети – пихали друг друга и осыпали проклятьями. Идаан доставалось со всех сторон. В спину уперся чей-то острый локоть. А над головой гудели осы. Идаан получила укус в шею под волосами, как будто раскаленная железная игла вонзилась в кожу. Она закричала, хотела отогнать ос, но из-за давки не смогла поднять руку. Идаан задыхалась. И вдруг стала кидаться на всех, кто был рядом. Толпа для нее превратилась в злобную зубастую тварь. Идаан размахивала руками и визжала, обезумев от боли и страха.
Оказавшись наконец на улице, она словно очнулась от ночного кошмара. Толпа рассеялась и из злобной твари превратилась в обычных людей. Жужжание осталось позади, а крики и проклятья сменились болезненными стонами.
Люди еще выскакивали из дворца, размахивая руками, но многие сидели на скамьях или просто на земле. Слуги и рабы суетились вокруг своих пострадавших или просто перепуганных хозяев, пытаясь как-то им помочь или хотя бы утешить.
Идаан пощупала шею – судя по болезненным бугоркам, укусов было три.
– Это дурной знак, – произнес рядом мужчина в красных одеждах игольщика. – Если кто-то напал на Совет, чтобы не дать старому Камау слово, значит все куда хуже, чем кажется.
– А что такого Камау мог сказать? – спросил спутник игольщика.
– Не знаю, но будь уверен: завтра он не вспомнит, о чем собирался говорить сегодня. Кто-то постарался заткнуть ему рот. Если только дело не в Адре Ваунеги. Возможно, его хотят вывести из игры.
– Зачем же понадобились осы, если старик собирался выступить против Адры?
– Хороший вопрос. Может быть…
Идаан шла по улице; обстановка вокруг была как после драки со множеством участников, но без кровопролития. Люди помогали друг другу перевязывать ужаленные или ушибленные руки и ноги. Рабы приносили компрессы со снадобьями, которые вытягивают яд. Но все разговоры постепенно вернулись к Совету и выборам нового хая.
Шея горела, но Идаан старалась не обращать внимания на боль.
Итак, понятно: сегодня никакое решение принято не будет. Камау и Ваунани специально нарушили ход собрания, чтобы выиграть время. Да, скорее всего, так и есть. Хотя могут быть и другие причины.
Страх Идаан приобрел новую форму, углубился, и сложно было понять, что именно его вызывает. Это как с тошнотой.
Адра стоял у поворота в переулок, прислонившись спиной к стене. Рядом сидел его отец, а девушка-служанка тампоном из мягкой ткани наносила белую мазь на волдыри, взбухшие у старика на руке и лице.
Идаан подошла к мужу. Глаза у него были пустые, взгляд – твердый как камень.
– Могу я с тобой поговорить, Адра-кя? – тихо попросила она.
Адра посмотрел на нее так, будто впервые увидел, глянул на отца и кивнул ей в сторону сумрачного переулка.
Когда шум улицы остался позади, он остановился.
– Это был Ота, – сказала Идаан. – Его рук дело. Он все знает.
– Снова собираешься рассказывать о том, что он все это с самого начала спланировал? Вообще-то, дешевый трюк с осами – жест отчаяния. Он ничего не даст. Разве что наши противники заявят, что это устроили мы, а те, кто точит зуб на наших врагов, укажут на них. В любом случае это ни на что не повлияет.
– Но кто еще мог такое сделать?
Адра нетерпеливо тряхнул головой и повернулся, чтобы пойти обратно на улицу, к шуму и свету.
– Кто угодно. Не вижу смысла ломать голову над всеми загадками этого мира.
– Не будь глупцом, Адра. Кто-то действует против…
Все произошло мгновенно. Уходивший Адра развернулся – и уже через удар сердца стоял к ней вплотную; его лицо исказилось и побагровело от бешенства.
– Как ты меня назвала? Глупцом?
Идаан отступила на шаг и почувствовала слабость в коленях.
– А что, по-твоему, не глупость, Идаан? Бежать в толпе и во все горло звать своего любовника – это не глупо?
– Что? – не поняла Идаан.
– Семай. Наш юный поэт. Ты бежала и звала его по имени.
– Да?
– Все слышали, – сказал Адра. – И теперь все знают. Ты могла хотя бы сохранить это между нами, а не выставлять напоказ перед всем городом!
– Я не хотела, – сказала Идаан. – Клянусь, Адра. Я вообще не сознавала, что со мной происходит.
Отступив чуть назад, Адра смачно сплюнул. Плевок угодил в стену и пополз вниз. Адра не отрываясь смотрел Идаан в глаза, словно провоцируя: давай, накинься на меня с кулаками – или покорись моему гневу.
Ни то ни другое добром бы не кончилось. Идаан окаменела. Она будто смотрела, как ее отец испускает дух, как разлагается его мертвое тело.
– Лучше уже не станет, да? – спросила она. – Все продолжится. Будет меняться. Но лучше уже никогда не станет, будет только хуже.
В глазах Адры промелькнул ужас, и она поняла, что ее слова достигли цели. И когда он пошел прочь, не попыталась его остановить.
«Расскажи мне».
«Не могу».
Семай сидел в кресле, смотрел на голую стену и жалел, что не оставил все как есть.
Первые утренние часы были наполнены такой болью, такими мучениями, каких он еще никогда в жизни не испытывал.
Он сказал ей, что любит. Он действительно ее любит. Но… Боги! Она убила всю свою семью. Она спланировала смерть отца и вдобавок продала хайскую библиотеку гальтам. И ее единственный шанс на спасение – в том, что она любит его, а он поклялся ее защищать. Он дал слово.
– А на что ты рассчитывал? – спросил Размягченный Камень.
– На то, что это все Адра, – ответил Семай. – Что буду защищать ее от Ваунеги.
– Возможно, тебе стоило четче сформулировать вопрос.
Солнце зашло за горы, но дневной свет еще не окрасился в багрец заката. Это был не вечер, а его тень.
Андат стоял у окна к Семаю спиной. Чуть раньше слуга из дворца принес блюдо с жареной курицей и душистым черным хлебом. Есть Семай не мог, и блюдо с нетронутой пищей выставили на крыльцо, чтобы его унесли. Но запахи курятины и хлеба еще витали в доме.
Поэт уже перестал понимать, где борьба у него в голове пересекается с хаосом настоящего.
Идаан. Это все Идаан.
– Ты не мог знать, – сказал андат таким тоном, будто хотел утешить. – И она ведь не просила тебя стать соучастником.
– Думаешь, она меня использовала?
– Да, я так думаю. Но поскольку я – творение твоего ума, нетрудно догадаться, что и ты думаешь так же. Она вынудила тебя дать обещание. Ты поклялся защищать ее.
– Я люблю ее.
– Это делает тебе честь. Иначе получилось бы, что ты обманом заставил ее все рассказать. Если бы она не считала, что тебе можно доверять, то оставила бы все секреты при себе.
– Я правда ее люблю.
– И это хорошо, – сказал Размягченный Камень. – Потому что теперь вся пролитая ею кровь отчасти и на тебе.
Семай подался вперед и случайно опрокинул ногой стоявшую на полу возле кресла пиалу из тонкого фарфора. Недопитое вино разлилось по ковру, но Семаю было все равно, он даже не заметил.