Страница 155 из 166
– Мы все порой себя ненавидим, но не все платят за это кровью, – сказал Ота. – Ты знаешь, чем все кончится, если об этом станет известно. Убийство хая блекнет рядом с убийством поэта.
Маати медленно кивнул. И продолжал кивать, когда заговорил:
– Я спросил не от имени дая-кво, а от своего. Когда Хешай-кво умер, Бессемянный… исчез. Я был с ним тогда. Был там. Он спрашивал, если бы ты совершил чудовищное преступление, подобное тому, что он сотворил с Мадж, простил бы я тебя? И я ответил, что простил бы. Я простил бы тебя, но не его. Потому что…
Маати умолк, и его глаза стали черными как уголь.
– Почему? – спросил Ота.
– Потому что я любил тебя, а его – нет. И он сказал: как жаль, что любовь важнее справедливости. И еще он сказал, что ты простил меня. Это были его последние слова.
– Простил тебя?
– За Лиат. За то, что я увел ее у тебя.
– Что ж, думаю, он сказал правду, – сказал Ота. – Я был зол на тебя. Но где-то в душе почувствовал… облегчение, что ли.
– Почему?
– Потому что я ее не любил. Думал, что любил, хотел, чтобы это было правдой, и она была прекрасной любовницей. Она мне нравилась, я ее уважал. Иногда желал ее так сильно – просто с ума сходил. И этого было достаточно, чтобы ошибиться и принять вожделение за любовь. Но не помню, чтобы сильно страдал или долго вспоминал. Иногда даже радовался: вы вдвоем должны заботиться друг о друге, а я избавлен от таких хлопот.
– Перед нашим расставанием, когда Хешай-кво был еще жив… ты сказал, что не доверяешь мне.
– Да, – подтвердил Ота, – я помню.
– А теперь сам захотел со мной встретиться и рассказал все это. Рассказал, хотя я сдал тебя хаю. Позволил мне сюда прийти, увидеть, где ты скрываешься. Притом что знаешь: если я скажу хоть слово определенным людям, а я таких знаю с полсотни, тебя вместе с сообщниками убьют еще до заката. То есть, похоже, сейчас ты мне доверяешь.
– Доверяю, – без колебаний сказал Ота.
– Почему?
Ота задумался. В последние дни его разум терзали тысячи мыслей и вопросов – грызли, визжали, не давали покоя. Мысль о том, чтобы встретиться с Маати, была естественной и очевидной, а ведь если посмотреть со стороны, в прошлом они действительно предавали друг друга. В своем сердце он ни на миг не усомнился, что поступает правильно.
В воздухе чувствовалось напряжение, Ота понимал, что просто сказать «не знаю» будет недостаточно.
– Потому что, – наконец заговорил он, – на моей памяти ты всегда поступал правильно. Даже когда твои поступки причиняли мне боль.
С удивлением он увидел, как на щеках Маати заблестели слезы.
– Спасибо, Ота-кво, – сказал поэт.
И тут в тоннеле за стеной кто-то закричал, послышался топот. Маати вытер рукавом глаза. Ота встал, сердце учащенно заколотилось. Голоса звучали громче, но не было слышно лязга клинков – скорее похоже на склоку у торговой лавки на уличном перекрестке, нежели на схватку с противником.
Ота вышел из домика, Маати последовал за ним. У подножия лестницы стояла группа мужчин, они что-то горячо обсуждали и при этом активно жестикулировали. Ота заметил в центре компании Киян, она хмурилась и быстро говорила. От группы отделился Амиит и направился к Оте.
– Что случилось?
– Плохие новости, Ота-кво. Даая Ваунеги призвал Совет принять решение, и его поддержало достаточно семей.
У Оты упало сердце.
– Утром они должны решить, – продолжил Амиит. – И если семьи, поддержавшие Адру Ваунеги сейчас, выступят за его семью и в ходе голосования, на рассвете он станет хаем Мати.
– И что потом? – спросил Маати.
– А потом мы сбежим, – ответил Ота, – так незаметно, быстро и далеко, как только сможем, и будем надеяться, что он никогда нас не найдет.
Солнце миновало наивысшую точку своего пути и начало медленный и долгий спуск к темноте.
Идаан нарядилась в одежды цвета серо-синих сумерек, убрала волосы назад и закрепила зажимами из серебра и лунного камня.
На галерее было полно людей, в воздухе смешивались запахи пота и духов. Идаан стояла возле перил и смотрела вниз, в зал. Паркетный пол истоптан сапогами, свободных мест за столами и возле каменных стен нет. Время тихих переговоров в коридорах и чайных осталось позади, теперь все происходит здесь.
Голоса сливались, шумели, как ветер. Идаан чувствовала давление чужих глаз – мужчины внизу то и дело поглядывали наверх, на ее галерее представители торговых Домов косились в ее сторону, а с верхней галереи таращились представители низших сословий.
Она женщина, и ей не дадут слово на Совете. Но она может заявить о себе своим присутствием.
За кафедрой выступал Гхия Ваунани.
– Почему мы принимаем мудрость этих людей на веру? – вопрошал он, сопровождая свои слова ритмичными ударами ладони по кафедре; Идаан даже казалось, что она видит собравшуюся в уголках его рта пену. – Почему Дома утхайема согласны, как бараны, идти за пастушком Ваунеги?
Идаан понимала, что Ваунани рассчитывает силой своих слов посеять сомнения, но слышала речь обиженного и сбитого с толку мальчика, чьи планы потерпели неудачу. Он может сколько угодно стучать по кафедре и выкрикивать вопросы, пока не сорвет голос, но ничего не добьется.
Идаан, стоявшая над собранием, словно дух-охранитель, знала ответы на все его вопросы, однако не собиралась их озвучивать.
Адра посмотрел на нее снизу, его лицо было спокойным и уверенным.
В этот день она проснулась утром в доме поэта, а позже вернулась в их с Адрой покои. Муж ждал ее. Вид у него был помятый. Они не разговаривали.
Идаан велела слугам приготовить ванну и принести чистые одежды. Помывшись и расчесав волосы, села перед зеркалом и со всей тщательностью накрасила лицо. Когда отложила кисти, из зеркала на нее смотрела женщина, которую смело можно было назвать первой красавицей Мати.
Адра ушел, так и не сказав ей ни слова. И только спустя пол-ладони Идаан узнала о том, что ее новый отец, Даая Ваунеги, призвал Совет выбрать хая и Дома согласились. Никто не сказал, чтобы она пришла на Совет пусть даже в качестве гостьи. Никто не попросил помочь делу одним своим присутствием.
Возможно, она явилась сюда именно потому, что Адра этого не потребовал.
– Нельзя действовать в спешке! Нельзя допустить, чтобы не разум, а чувства толкали нас к решению, которое навсегда изменит наш город!
Идаан позволила себе улыбнуться.
Да, большинство будет думать, что к победе хая привела романтическая история. Как же – последняя дочь старого рода станет первой матерью нового! А то, что за всем этим стоит тайный сговор и подкуп семейств, и то, что она любит поэта во сто крат больше, чем хая, не имеет значения. Город увидит то, что должен увидеть.
Гхия заметно устал, слова звучали уже не так четко, и ладонь уже не так ритмично стучала по кафедре. Злость в голосе сменилась обычным раздражением, а протесты против прихода к власти Ваунеги утратили энергию. Было бы лучше, если бы он закончил свою речь на пол-ладони раньше, подумала Идаан.
Когда Гхия наконец спустился в зал, его место занял Господин вестей, пожилой, с удлиненным лицом северянина и глубоким, звучным голосом. Идаан заметила, что он, прежде чем заговорил, мельком глянул на нее.
– Адаут Камау также изъявил желание обратиться к Совету, – сказал он, – прежде чем Дома выразят свое мнение по поводу выбора Адры Ваунеги хаем Мати…
На галереях начали свистеть, улюлюкать и выкрикивать оскорбительные реплики. Даже в зале свистом встретили слова старика.
Идаан стояла неподвижно, с непроницаемым лицом. Уже болели ноги, но она не изменила позу. Нельзя показывать, что происходящее доставляет ей удовольствие, иначе не удастся произвести нужное впечатление на собравшихся.