Страница 15 из 166
– Цани-тя, – сказал Вилсин, обращаясь к гостю, хотя не сводил глаз с Амат, – извини. Нам с распорядительницей нужно срочно посовещаться. Я пошлю гонца с полным предложением.
– Но Вилсин-тя… – начал юноша и умолк, встретившись взглядом со старым гальтом.
От его вида и Амат стало бы жутко, не будь она так рассержена. Юноша принял позу благодарности по случаю окончания беседы, шумно выбрался из воды и ушел.
– Ты с ней встречался? – допытывалась Амат, опершись на трость. – Разговаривал?
– Нет, не встречался. Закрой дверь, Амат.
– Она думает, что…
– Если я говорю: закрой дверь, значит надо закрыть!
Амат поджала губы, проковыляла к двери и захлопнула ее. Шум у бассейнов стих. Когда она вернулась, Вилсин уже сидел на краю бассейна, обхватив руками голову. Безволосое пятно на макушке порозовело. Амат шагнула вперед.
– О чем только ты думала, Амат?
– О том, что здесь что-то нечисто, – ответила она. – Я видела эту девочку. Она и понятия не имеет о скорбном торге. Невинна как младенец.
– Стало быть, в этом проклятом городе она одна такая. Ты ей что-нибудь говорила? Предупреждала ее?
– Не разобравшись? Нет, конечно. Разве я когда-нибудь действовала, не оценив ситуации?
– Было дело. Сегодня утром. Сейчас. Боги праведные! И где тебя угораздило выучить ниппуанский?
Амат подошла ближе и медленно опустилась на сине-зеленый мозаичный пол, не обращая внимания на острую боль в ноге.
– Что происходит? Ты покупаешь услуги хая для прерывания беременности без ведома беременной? Губишь желанное дитя? Это противоречит всякому смыслу.
– Я не могу объясниться. Я… Мне нельзя.
– Хотя бы пообещай, что ребенок останется жив. Уж это-то ты можешь?
Он поднял на нее глаза – пустые, как у покойника.
– Боги! – выдохнула Амат.
– Будь моя воля, ни за что бы здесь не поселился, – произнес Вилсин. – В этом городе. Дядина была затея. Торговал бы себе, возил золото-серебро из Эдденси, ром и сахар из Бакты, кедр и пряности из Дальнего Гальта… Сражался бы с пиратами… Смешно, правда? Я – и вдруг пираты.
– Меня не разжалобишь. Не этим, не сейчас. Ты Марчат Вилсин, лицо гальтского Дома. Я видела, как ты стоял насмерть перед озверевшей толпой западников. Как посрамил городского судью и назвал дураком в глаза. Так что брось причитать, как девчонка. Нам это ни к чему. Порви договор.
Вилсин поднял голову, вздернул подбородок, выпрямил спину. На миг Амат показалось, что он согласится. Однако его голос прозвучал глухо, устало:
– Не могу. Слишком высоки ставки. Я уже запросил аудиенцию у хая. Дело набрало обороты, и останавливать его сейчас – все равно что вставать на пути прилива.
Амат скинула сандалии, приподняла подол и опустила ноющие ступни в прохладную воду. Свет заиграл на рябой поверхности, отбрасывая Марчату на грудь узоры из светотени. Он плакал! Гнев Амат сменился страхом.
– Тогда помоги хотя бы понять. Что такого в этом ребенке? От кого он?
– Никто. Ни от кого. И девушка – никто.
– Тогда почему, Марчат? Почему…
– Мне нельзя говорить! Почему ты не слушаешь? А? Мне нельзя тебе говорить. Боги… Амат, Амат!.. И зачем только ты туда ходила?
– Ты сам этого захотел. Кто просил разыскать телохранителя? Кто рассказал о встрече, на которую мне нельзя приходить? Сначала говорил о наших внутренних делах, потом о доверии ко мне… Как, по-твоему, я могла удержаться?
Вилсин усмехнулся – горько, без веселья. Его мясистые пальцы с силой стиснули колени. Амат отложила трость и прижала ладонь к его сгорбленному плечу. Из-за резных ставней с улицы донесся чей-то визг. Затем все стихло.
– Круглолицый – Ошай. Он приходил, верно? Это он доложил обо мне.
– Еще бы не докладывал. Хотел знать, от меня ты пришла или нет.
– И что ты ему сказал?
– Что не от меня.
– Понятно.
Молчание затягивалось. Амат надеялась, что Марчат заговорит, подарит ей несколько слов, чтобы она могла ухватиться за них как за соломинку. Тот все молчал.
– Я пошла к себе, – сказала Амат. – Мы это еще обсудим.
Она потянулась за тростью, но Вилсин поймал ее за руку. Его глаза больше не смотрели безжизненно. Страх – вот что в них было. Они словно пропитались страхом. У Амат застучало в груди.
– Не надо. Не ходи домой. Он будет тебя ждать.
Четыре вздоха на двоих они молчали. Амат сглотнула ком в горле.
– Затаись, Амат. И мне не говори, куда спряталась. Заляг на дно недели на три. На месяц. К тому времени все будет кончено. Тогда я смогу тебя прикрыть. А до тех пор тебе грозит опасность – пока они думают, что ты сможешь им помешать.
– Я могу обратиться к утхайему. Скажу, что дело нечисто. К ночи Ошая уже закуют в кандалы, если…
Марчат тяжело встряхнул косматой седой головой, не отводя от Амат взгляда. Она почувствовала, как его хватка ослабла.
– Если это всплывет, меня убьют. И хорошо, если только меня. Может, и еще кого заодно. Невинных людей.
– Помнится, в этом городе была только одна невинная жертва, – поддела Амат и тут же прикусила язык.
– Меня убьют.
Она на миг смешалась, потом высвободила руку и приняла позу согласия. Вилсин дал ей встать. Ногу пронзила боль. А бальзам остался дома. Утрата этого мелкого утешения, как ни смешно, досадила ей горше всего – последняя капля превратила мир в кошмар наяву.
В дверях Амат обернулась, опираясь на разбухшую от влаги трость, и поглядела на начальника. На своего старого друга. Его лицо было каменным.
– Ты проговорился, чтобы я нашла способ их остановить, так?
– Я сглупил. Был расстроен, растерян, чувствовал себя одиноко. – Теперь его голос звучал крепче, увереннее. – Не подумал как следует. А сейчас мне стало ясно, что к чему. Сделай, как я прошу, Амат, и все обойдется.
– Это мерзко. Все равно, ради чего. Мерзко, жестоко и преступно.
– Согласен.
Амат кивнула и закрыла за собой дверь.
3
i_002.jpg
Весь день в небе было ясно, жарко и душно. Дождь пошел только на закате: в вышине нагромоздились тучи, их белесая бахрома подернулась розовым, золотистым и зеленовато-сизым. Серая пелена дождя медленно ползла с гор, теряя в сумерках праздничные переливы, гоня перед собой порывистый ветер, пока наконец не добралась до брусчатых улиц и черепицы. Там-то, в темноте, и грянуло.
Лиат лежала головой на груди Итани и слушала бурю: сердитый шорох ливня, низкий рокот воды, текущей по мостовым, – как у реки в разлив. Здесь, в ее комнате в Доме Вилсинов, дождь никого не пугал. Да и по улицам можно было спокойно пройти. Вот на окраинах – в Веселом квартале, у побережья, возле складов – приходилось прятаться под навесами до тех пор, пока ливень не поредеет и не схлынет вода. Лиат прислушивалась к шелесту воды и сердцебиению Итани, вдыхала свежий запах дождя, смешанный с ароматом их разгоряченных тел. В летних городах даже ночной дождь не охлаждал воздух настолько, чтобы хотелось укрыть наготу.
– Нужно подыскать твоей сетке карниз попрочнее, – проговорил Итани, потыкав пальцем ноги тряпичный узел.
Лиат вспомнила, что полог обрушился час-другой назад, и улыбнулась. Близость обессилила ее – руки-ноги стали податливыми и неловкими, кости словно размякли, как у морского существа.
– Я люблю тебя, Тани, – сказала Лиат.
Он гладил ее шею. Руки у него были грубыми – крепкими и мозолистыми от работы, – но он умел быть нежным. Она посмотрела на него сверху вниз, оглядела продолговатое лицо и взъерошенные волосы. Итани улыбнулся. В лучах ночной свечи его кожа чуть сияла.
– Не ходи сегодня в барак. Побудь здесь, со мной.