Страница 140 из 166
– По потрескавшимся ладоням?
– По морю. И думаю, без него мне будет особенно тяжело.
Дождь усилился и вскоре ослаб, деревья перестали клониться к земле, а лужи стали гладкими.
– Море никуда не делось, – заметил Синдзя.
– Море – нет, я – да. Я ушел в горы. И не верил, что когда-нибудь их оставлю. Я устроился посыльным, зная, что это опасно. Меня предупреждали, но я не понимал по-настоящему до сегодняшнего дня. Такое бывает, когда ты повидал слишком много разных мест и полюбил их. Но жить можно только в одном месте, а не мотаясь по свету. В конце концов ты выбираешь для себя это место, а все другие превращаются в призраков.
Синдзя кивнул и изобразил позу полного понимания собеседника. А Ота улыбнулся – ему стало интересно, какие воспоминания сопровождают по жизни этого наемника. Судя по затуманившемуся взгляду Синдзи, не только кровь и ужас. С какими-то «призраками» он точно не хотел бы расстаться.
– И ты принял решение, – сказал Синдзя. – Амиит-тя считает, что вам надо об этом поговорить. Как только неделя траура подойдет к концу, в Мати снова начнется круговерть.
– Знаю. И да, я принял решение.
– Ты не против, если я спрошу, почему ты намерен остаться?
Ота отвернулся от окна и прошел в комнату. Взял из посудного шкафа две пиалы и, прежде чем ответить, налил в обе темно-красное вино. Одну протянул Синдзе, и тот сразу выпил половину. Ота сел на стол и поставил ноги на скамью, повращал красное вино в белой пиале.
– Кто-то убил моего отца и братьев.
– Ты их не знал, – напомнил ему Синдзя, – так что о любви мне не рассказывай.
– Эти люди убили мою прежнюю семью. Думаешь, у них не поднимется рука на новую?
– Слова настоящего мужчины. – Синдзя отсалютовал ему пиалой. – Видят боги, тебе придется нелегко. Утхайемцы верят, что ты совершил все, в чем тебя обвиняют, а потому они сначала тебя казнят и только потом объявят хаем. Ты должен найти виновных и скормить их толпе, но даже после этого половина утхайемцев не перестанет считать тебя злодеем, просто будет считать злодеем хитрым. Но если ты этого не сделаешь… Да, пожалуй, ты прав, выбор прост – или живи в страхе, или возьми мир за яйца. Ты можешь стать хаем Мати – или жертвой будущего хая. Третьего пути я не вижу.
– Я выбираю первый. И буду рад стать хаем, вот только…
– Понимаю, ты оплакиваешь свою прошлую жизнь. Так бывает, когда прощаешься с детством.
– Ну, с детством-то я давно распрощался.
– Не важно, что ты сделал и что успел повидать. Всякий мужчина – мальчишка, пока не стал отцом. Так уж устроен этот мир.
Ота принял позу вопроса.
– Ну да, есть несколько, – ответил Синдзя. – Матери друг дружку не знают, и это к лучшему. А твоя женщина? Киян-тя?
Ота кивнул.
– Я путешествовал с ней какое-то время, – сказал Синдзя. – В жизни второй такой не встречал, а я встречал многих. Тебе с ней повезло, даже если это означает, что придется жить на севере и полгода в году морозить свой уд.
– Хочешь сказать, что влюбился в мою женщину? – полушутя спросил Ота.
– Я хочу сказать, что ради такой женщины стоит забыть о море. – Допив вино, Синдзя похлопал Оту по плечу.
Они посмотрели друг другу в глаза, и наемник твердым шагом вышел из комнаты.
Ота глянул на оставшееся в пиале вино, вспомнил горячий от солнца виноград и выпил все до капли.
Снаружи выглянуло солнце, после серо-желтых туч небо казалось особенно синим, а омытая дождем листва на деревьях – слишком зеленой.
Ота прошел в конец короткого коридора, открыл деревянную дверь, висящую на ветхих петлях, и вступил в их с Киян комнату.
Киян спала на узкой кровати под сетчатым пологом, который защищал от мошкары. Ота бесшумно откинул полог и лег рядом с ней. Веки задрожали, она слабо улыбнулась и сонным голосом произнесла:
– Слышала, как ты с кем-то разговаривал.
– Синдзя-тя приходил.
– Что-то случилось?
– Нет, ничего. – Ота с нежностью поцеловал Киян в висок. – Просто поговорили о море.
Семай вернулся в свой дом, плотно закрыл дверь и принялся расхаживать из угла в угол. Буря в его душе была покруче грозы за стенами дома.
Размягченный Камень сидел возле остывшей жаровни. Он с едва заметным интересом посмотрел на Семая:
– Деревья еще стоят?
– Да.
– Небо?
– И небо никуда не делось.
– А девушки все еще нет.
Семай тяжело опустился на кушетку, он просто не знал, куда себя девать.
Андат вздохнул и продолжил рассматривать серый пепел и почерневший от времени и копоти металл.
Семай почуял запах дыма. Скорее всего, это был дым кузниц, но разум поэта связал его с погребальным костром, на котором сожгли отца и брата Идаан.
Семай встал, подошел к двери, вернулся, снова сел на кушетку.
– Ты можешь еще ее поискать, – сказал андат.
– А для чего? Чем объяснить эти поиски? Неделя траура на исходе. Думаешь, если бы Идаан хотела со мной встретиться, не прислала бы весточку? Я не понимаю…
– Она женщина. Ты мужчина.
– И что с того?
Андат не ответил. Он словно превратился в каменную статую. Семай попытался проверить, сильна ли по-прежнему установленная между ними связь, но Размягченный Камень никак не реагировал. Ни разу за годы, проведенные вместе, андат не был таким пассивным. Тишина в голове радовала поэта, но он не мог понять ее значение. У него уйма дел, многое надо обдумать, и лишний груз в сознании ни к чему.
– Не следовало мне злиться на Маати-кво, – сказал Семай. – Не стоило так ему перечить.
– Да?
– Да. Надо было пойти к Господину вестей и обо всем рассказать. А я вместо этого пообещал дать Маати-кво пять дней. Прошло уже три, а я не могу ничего предпринять.
– Что мешает нарушить обещание? – возразил андат. – В сущности, обещание – это то, что можно нарушить. Если нельзя, значит это нечто другое.
– Ты исключительно бесполезен, – сказал Семай.
Андат кивнул, как будто что-то вспомнив, и снова замер.
Молодой поэт подошел к окну и растворил ставни. Деревья были по-летнему зелены, а листва так сочна, что Семай даже смог представить, как подкрадывается осень. Зимой сквозь голые кроны он мог увидеть вздымающиеся к небу башни, а сейчас просто знал, что они есть. Семай посмотрел на уходящую к дворцам тропу, подошел к двери, открыл, снова посмотрел на тропу в надежде кого-нибудь увидеть, в надежде встретиться с Идаан взглядом.
– Я не знаю, что делать с Адрой Ваунеги. Не знаю, поддерживать его или нет.
– Не многовато ли проблем ты взваливаешь на меня, исключительно бесполезного?
– Ты ненастоящий, – сказал Семай. – Я будто сам с собой говорю.
Андат взвесил сказанное поэтом и принял позу признания его правоты.
Семай уже в который раз посмотрел на тропу и затворил дверь.
– Я так скоро с ума сойду. Мне необходимо что-нибудь сделать.
Андат не ответил. Поэт затянул ремешки на сапогах, накинул мантию и сказал:
– Жди здесь.
– Хорошо.
Уже на пороге Семай обернулся и спросил:
– Тебя правда ничто не беспокоит?
– Мое существование, – отозвался Размягченный Камень.
Дворцы еще были задрапированы траурными полотнищами, а на улицах слышались только мерный бой похоронных барабанов и скорбные плачи.
По пути Семай то и дело отвечал на приветственные позы утхайемцев. Погребальную церемонию все эти люди провели в светлых траурных одеждах, но теперь, когда неделя подходила к концу, их наряды стали разнообразнее. К белому цвету прибавились желтый и голубой, кто-то и вовсе опоясал красный плащ широким белым кушаком. Никто не отказывался от траура, но очень немногие были с головы до ног облачены в белое.