Страница 139 из 166
Выйдя из палат врачевания на свежий воздух, они прошли через толпу, не реагируя на вопросы зевак. Семай молчал, пока они не оказались вдали от посторонних ушей.
– Мне жаль, Маати-кво. Я знаю, вы с ним были…
– Это не он, – сказал Маати.
Семай остановился и поднял раскрытые ладони, показывая, что растерян.
Маати тоже остановился, огляделся по сторонам и повторил:
– Это не он. Сходство есть, легко можно ошибиться, но это не он. Кто-то хочет, чтобы мы решили, что беглец погиб, и он хорошо все продумал. Но этот покойник – кто угодно, только не Ота Мати.
– Ничего не понимаю, – проговорил Семай.
– Я тоже. Но говорю тебе: кому-то нужно распустить слухи о смерти Оты, хотя тот на самом деле жив. Они выигрывают время. Возможно, хотят сами узнать, кто повинен во всех этих убийствах, и тогда…
– Мы должны вернуться! Вы обязаны сообщить об этом Господину вестей!
Маати растерянно смотрел на молодого поэта. Лицо юноши раскраснелось, он тыкал пальцем в сторону палат врачевания. Он был вне себя.
– Если так поступим, лишим их преимущества. Нельзя, чтобы узнали…
– Вы ослепли?! Боги! Да это же он! Это все учинил он! Все, в чем его обвиняли! И теперь у нас есть доказательства! Ота Мати вернулся в город, чтобы убить всю свою семью. И вас тоже. У него есть сообщники, которые освободили его из башни. Говорите, он и его сообщники хотят выиграть время? Они спасают ему жизнь! Как только все решат, что он мертв, его перестанут искать и он будет свободен. Вы должны рассказать правду!
– Ота не убивал своего отца. И братьев тоже не убивал. Это сделал кто-то другой.
Семай дышал тяжело и часто, как после бега, но теперь он заговорил тише – похоже, начал себя контролировать.
– Откуда вы знаете?
– Я знаю Оту-кво. Я знаю, на что он способен, и…
– Так он невиновен, потому что невинен или потому что вы его любите? – требовательно спросил Семай.
– Здесь не место…
– Ответьте! Скажите, что у вас есть доказательства, а не одно лишь желание, чтобы небо вместо синего стало красным. Ведь если у вас нет доказательств, значит вы просто слепы и позволите ему остаться безнаказанным. Маати-кво, были моменты, когда я готов был вам поверить. Но сейчас все указывает на Оту, это он устроил заговор.
Маати, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего, крепко сжал переносицу большим и указательным пальцами.
Не надо было откровенничать при мальчишке, но теперь деваться некуда.
– Ты злишься… – начал Маати.
Но Семай его перебил:
– Вы рискуете жизнью других людей, Маати-кво. И обосновываете свое право на такой риск только тем, что якобы не можете ошибаться насчет Выскочки.
– О каких людях ты говоришь?
– О тех, кого он еще убьет.
– Ота-кво не опасен. Ты просто не понимаешь.
– Тогда просветите меня.
Эта фраза прозвучала как оскорбление и одновременно как вызов. Маати чувствовал, что кровь приливает к щекам, но при этом пытался разобраться в реакции Семая. Есть какая-то причина для таких сильных эмоций, но в чем она состоит? Эти досада и злость были направлены на что-то, о чем Маати пока не имел представления.
Он смог подавить нарастающее раздражение и сказал:
– Мне нужно всего пять дней. Прошу, поверь мне, и я предоставлю доказательства. Договорились?
Поэт по лицу юноши видел, как трудно тому принять решение. Семай рвался всему городу сообщить о том, что Ота Мати жив. Но уважение к старшим, которое ему внушали с первых дней в школе и на протяжении многих лет, пока он носил коричневые одежды поэта, перебороло это желание.
Маати терпеливо ждал, и Семай наконец коротко кивнул, развернулся и ушел, оставив его одного.
«Пять дней, – подумал Маати и покачал головой. – Что можно успеть за такой короткий срок? Надо было просить десять».
Дождь начался ближе к вечеру. Молния подсветила сине-серые подбрюшья туч, по камням застучали первые капли, а потом словно загрохотали тысячи малых барабанов.
Ота сидел у окна и смотрел, как во дворе появляются лужи и на их поверхности начинают свою пляску белые пузыри. Под порывами ветра и струями дождя сгибались деревья. Небольшие грозы редко длятся дольше полутора ладоней, но в этот раз гроза заставила Оту вспомнить его молодость – стремительную, полнокровную и мимолетную.
Он пожалел, что не обладает талантом художника и не может запечатлеть грозовой пейзаж. Была в этой картине красота, которую почему-то хотелось сохранить.
– А ты выглядишь уже получше.
Ота обернулся и увидел на пороге Синдзю. Длинные волнистые волосы наемника стали прямыми от влаги, одежда вымокла.
Ота принял позу приветствия, а командир наемников прошел к нему через комнату.
– Глаза блестят, щеки порозовели – можно подумать, что ты наелся до отвала и даже прогулялся возле дома.
– Мне правда лучше, – кивнул Ота.
– Я и не сомневался, что так будет. Приходилось видеть, как люди оправлялись и от худшего. Кстати, нашли твой труп. Уже опознали – все как мы и рассчитывали. Появилось с полсотни историй о случившемся с тобой, и ни одна не похожа на правду. Похоже, Амиит-тя очень доволен.
– Да уж, есть причина быть довольным, – вздохнул Ота.
– Но ты почему-то довольным не выглядишь, – заметил Синдзя.
– Кто-то убил моих отца и братьев, а вину свалил на меня. Не лучший повод для веселья.
Синдзя ничего на это не ответил. Какое-то время они сидели и слушали дождь.
Наконец Ота снова подал голос:
– Кем он был? Тот, с моей татуировкой? Где вы его взяли?
– Поверь, мир не будет по нему скучать, – ответил Синдзя. – Амиит нашел его в одном из предместий. Мы успели выкупить кабальный договор этого типа, прежде чем его вздернули.
– И что он натворил?
– Не знаю. Убил кого-то. Щенка изнасиловал. Выбирай на вкус, лишь бы твоя совесть успокоилась.
– А тебе правда наплевать?
– Правда, – подтвердил Синдзя. – Возможно, это делает меня плохим человеком, но раз уж мне и на это наплевать… – Он небрежно махнул рукой.
Ота отвел взгляд.
– Слишком много людей погибает, – сказал он. – Зря погибает. Глупые законы, несовершенная система.
– Это все ерунда. Если бы ты побывал на войне, по-другому бы сейчас говорил. Вот где громадные и бессмысленные жертвы.
– А ты побывал?
– Да, в Западных землях. Тамошние правители порой устраивают распри между собой. Или идут против кочевых племен, когда те достаточно вырастают, чтобы представлять серьезную угрозу для оседлого населения. Еще дрался, когда гальты решили откусить от тамошних богатств очередной кусок. В Западных землях всегда хватает возможностей за кого-нибудь повоевать.
Далекая молния подсветила деревья, и через один вдох прогремел гром. Ота высунул руку в окно, подставил ладонь под струи дождя.
– На что это похоже? – спросил он.
– Ты о чем, о войне? Война – это всегда жестокость, насилие и глупость. Война очень часто не имеет смысла. Но мне нравится та ее часть, когда мы побеждаем.
Ота усмехнулся.
– Извини, что лезу с расспросами, но для того, кто спасся от верной смерти, ты выглядишь не особо счастливым, – сказал Синдзя. – Что-то тебя тяготит?
– Ты бывал в Ялакете? – спросил Ота.
– Нет, так далеко на восток я не забираюсь.
– Там в конце каждого переулка установлены высокие ворота, и на ночь их запирают. А в гавани башня, наверху всегда горит огонь, чтобы корабли в темноте не сбились с курса. А в Чабури-Тане дети на улицах играют в необычную игру, я больше нигде такой не видел. Дети расходятся по всем улицам на расстояние крика, а потом один запевает, второй передает песню третьему – и так она проходит по кругу и возвращается к тому, кто начал. Возвращается со всеми ошибками и непонятками, то есть в результате получается совсем другая песня. Ребятня может так забавляться часами. Однажды я ночевал на постоялом дворе на полпути между Лати и Сёсейн-Таном. Там подавали копченые колбаски и рис с перцем, ничего вкуснее в жизни не едал. А Восточные острова… Я несколько лет ловил там рыбу. Рыбак из меня вышел так себе… Но я много времени проводил на воде, слушал, как волны плещутся о мою лодку, видел, как вода меняет цвет в зависимости от времени суток или от погоды. Из-за соли у меня трескались ладони, и женщина, с которой я тогда жил, заставляла меня спать с руками, обмотанными жирными тряпками. Кажется, по этому я скучаю больше всего.