Страница 136 из 166
– Я думал, что убийца – это кто-то из членов семьи. Один из братьев. А как иначе? Кому еще это выгодно? Каким же я был глупцом!
– Простите, Маати-кво, но это никому не выгодно.
Маати указал на придворных:
– Один из них точно выиграет, ведь он станет хаем. Он будет всем указывать, что делать, и все будут ему подчиняться. Он поселится в высоких дворцах, и горожанам придется лизать ему зад. Вот что для них главное. Главное – кто кому лижет зад. За это они проливают реки крови. – Маати снова приложился к фляге, а потом просто уронил ее под ноги. – Я их всех ненавижу.
– Я тоже, – легко и непринужденно вставил Размягченный Камень.
– Вы пьяны, Маати-кво, – сказал Семай.
– И близко не пьян. Вот, взгляни. Знаешь, что это?
Маати достал из рукава какую-то книгу.
– Книга, – недоумевающе ответил Семай.
– Это главный труд моего учителя, Хешая-кво, поэта Сарайкета. Дай-кво отправил меня к нему, когда я был чуть моложе, чем ты сейчас. Я должен был научиться у Хешая подчинять себе Бессемянного. То есть Исторгающего Зерно Грядущего Поколения, но мы звали его Бессемянным. А в этой книге Хешай подробно описал все допущенные им ошибки. Упомянул каждое исправление, которое бы внес при пленении андата, если бы это можно было повторить.
– Но внести исправления нельзя, верно? – уточнил Семай. – Это было бы слишком…
– Конечно нельзя. Это не пособие, с помощью которого можно снова пленить Бессемянного. В этой книге он как бы доводит свой труд до совершенства. Это описание его поражения. Понимаешь, о чем я?
Семай ненадолго задумался и честно ответил:
– Нет.
– Хешай-кво был пьяницей. И неудачником. Всю жизнь его преследовали образы женщины, которую он любил, и ребенка, которого он потерял. Он ненавидел себя, и эта ненависть отразилась в пленении андата. Хешай сотворил андата совершенным человеком, а совершенный человек с презрением смотрел на поэта-неудачника. Но у Хешая хватило смелости признать свою ошибку. И хватило сил разобраться в ней. Дай-кво послал меня к Хешаю, потому что решил, что у нас много общего. Он решил, что я пойму Хешая и, следовательно, смогу занять его место.
– Маати-кво, простите… Вы не видели Идаан? – спросил Семай.
Но старший поэт как будто не услышал. Он продолжил, чуть покачиваясь, смотреть на толпу участников скорбной церемонии.
– Что ж, я тоже способен признавать свои ошибки. Дай-кво пожелал узнать, кто убил Биитру? Я это выясню. Возможно, он скажет, что уже слишком поздно, и даже призовет меня обратно, но он не заставит меня отступиться. Любой, кто займет трон… Любой…
Маати нахмурился, а потом вдруг всхлипнул и содрогнулся всем телом. Семай кинулся к нему, испугавшись, что он вот-вот упадет с высокого помоста, но старший поэт смог взять себя в руки и принял позу извинения.
– Веду себя как осел. Ты о чем-то меня спросил?
Семай заколебался. У Маати был измученный вид, глаза красные, изо рта пахнет вином и еще чем-то покрепче, – вероятно, к вину был подмешан дурман. Кто-то должен проводить его в личные покои и проследить за тем, чтобы о нем позаботились.
При других обстоятельствах Семай сам бы о нем позаботился, но не сейчас.
– Идаан, – сказал он. – Она должна быть здесь. Ведь это погребальный костер ее отца и брата. Она обязана присутствовать на церемонии, но ее нигде не видно.
– Она была здесь, – сказал Маати. – Я ее видел.
– И где она теперь?
– Ушла со своим мужчиной. Он стоял рядом с ней. А куда – не знаю.
– С вами все нормально, Маати-кво?
Старший поэт как будто задумался, а потом коротко кивнул и снова уставился на костер. Его книга в коричневом кожаном переплете упала на помост рядом с флягой. Андат поднял ее и сунул Маати в рукав.
Когда они уходили, Семай принял позу вопроса, и андат ответил:
– Думаю, он бы не хотел ее потерять.
– А ты, значит, сделал ему одолжение?
На это Размягченный Камень отвечать не стал.
Они шли на женскую половину, к покоям Идаан. Семай решил: если ее там не окажется, он пойдет во дворец семейства Ваунеги. Там скажет, что его долг поэта и представителя дая-кво – выразить соболезнования Идаан Мати. О боги! А Ваунеги, наверное, кусают локти. Хотели женить сына на сестре хая Мати, а теперь у нее нет семьи.
– Может, они отменят все договоренности? – предположил Размягченный Камень. – И никто не станет их за это винить. А мы предложим ей жить у нас.
– Ты лучше помолчи, хорошо? – попросил Семай.
В покоях Идаан мальчик-слуга сказал, что госпожа приходила, но ушла. Да, Адра был с ней и тоже ушел. Мальчик явно нервничал, и Семай с надеждой подумал, что Идаан с Адрой могли поругаться. Это было постыдно, но Семай даже горем любимой женщины не хотел делиться, хотел утешать ее сам.
Во дворце Ваунеги слуга сопроводил поэта и андата в комнату ожидания, задрапированную светлыми траурными тканями с кедровым ароматом сундуков, в которых они хранились. Здесь все – кресла, статуи, окна и пол – утопало в белых, чуть золотистых от сияния свечей волнообразных складках.
Андат стоял возле окна и смотрел во двор, а Семай сидел на краешке кресла и гадал, стоило ли ему сюда приходить.
Наконец дверь из главного зала отворилась и в комнату вошел Адра. Его плечи были слегка приподняты и напряжены, а губы сжаты в тонкую линию. Семай встал и принял позу приветствия, Адра изобразил точно такую же.
– Не ожидал вашего прихода, Семай-тя. – Адра двигался медленно, как будто не был уверен, к чему приближается, а Семай улыбался, чтобы выглядеть непринужденно. – Мой отец сейчас занят, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?
– Вы очень добры. Я пришел выразить соболезнования Идаан-тя. Мне сказали, что на церемонии она была с вами, так что…
– Ее здесь нет, была, но ушла, возможно, вернулась на церемонию.
Голос Адры звучал отстраненно, как будто его мало интересовал предмет разговора, и смотрел он на поэта пристально, как змея на мышь. Вот только Семай не мог решить наверняка, кто из них змея, а кто мышь.
– Что ж, схожу туда, – сказал он. – Простите, если побеспокоил.
– Мы всегда рады принимать у себя поэта Мати. Погодите, не уходите так сразу. Посидите со мной немножко.
Размягченный Камень не шелохнулся, но Семай в своем сознании уловил, что ему стало интересно.
Поэт сел в обтянутое плотным сукном кресло. Адра придвинул к нему стул, причем ближе, чем допускали приличия, и сел. Как будто хотел создать у поэта ощущение, что они остались наедине в небольшой комнате.
Лицо Семая было спокойным, почти как у андата.
– В город пришла беда, Семай-тя. Вы знаете, что будет дальше. Когда у хая три сына, это уже плохо. Но когда семьи благородных утхайемцев вступят в борьбу за престол, когда они начнут плести интриги и предавать друг друга, город…
– Я думал об этом, – кивнул Семай, хотя Идаан его интересовала куда больше, чем придворная борьба, которая должна была развернуться в ближайшие недели. – И остается нерешенным вопрос с Отой. У него есть право…
– Он убил родного отца.
– Мы разве это доказали?
– А вы в этом сомневаетесь?
– Нет, – ответил Семай и через паузу добавил: – Я не сомневаюсь.
А вот Маати-кво сомневается.
– Лучше, чтобы все разрешилось как можно быстрее, – продолжил Адра. – Надо выбрать нового хая, пока в городе не воцарился хаос. Вы обладаете огромной силой. Я понимаю, что дай-кво в процессах престолонаследия не принимает ничью сторону. Но если вы лично не станете скрывать, что, хоть и неформально, поддерживаете определенный Дом, это пойдет на пользу всему городу.
– Только в том случае, если буду поддерживать Дом, способный победить, – заметил Семай. – Если предпочту Дом слабый, брошу неподготовленную семью на съедение псам.