Страница 129 из 166
Адра улыбнулся, и Идаан поняла, что не найдет слов, которые смогут его остановить. Она бросила камень в пропасть, и никакие силы этого мира не вернут его в ее ладонь.
– Я люблю тебя, Идаан-кя, – произнес Адра, но голос был холодным, как надгробная плита. – Я всегда тебя любил, с нашего первого поцелуя. И даже когда ты причиняла мне боль, а никто в мире не ранил меня сильнее, чем ты, я все равно продолжал любить тебя.
Он лгал. Как и она лгала, когда говорила, что отец с радостью примет уготованную ему смерть. Адра хотел верить в то, что говорит, точно так же, как ей хотелось верить в то, что она говорит правду.
Идаан отступила в сторону и приняла позу благодарности. Адра прошагал к двери, повернулся к Идаан, кивнул и вышел.
Она осталась одна в погруженной в полумрак комнате. Сидела, обхватив себя руками за плечи, и смотрела в пустоту перед собой.
Окружавшая Идаан ночь была реальностью и кошмаром одновременно. Это был жуткий сон, очнувшись от которого она могла снова почувствовать себя прежней – цельной, настоящей. Эта ночь давила, пригибала ее голову, как сильная, тяжелая рука.
Время еще есть. Можно кликнуть стражу. Можно призвать на помощь Даната. Можно выйти из этой комнаты и принять удар на себя, закрыть собой отца.
Идаан вспомнила церемонию празднования своего десятого лета.
Это было на следующий год после смерти ее матери. Тогда отец усадил ее рядом с собой, и она была вынуждена так сидеть на протяжении всего ритуала – целый день.
Бесконечные петиции и формальные поздравления – это была самая настоящая пытка, и под конец, как Идаан ни сдерживалась, по ее щекам потекли слезы.
Потом был обед с послом какого-то правителя Западных земель. По требованию отца она должна была сидеть на жесткой деревянной скамье, давиться холодным фасолевым супом и притворяться, будто ей очень нравится западная еда.
Идаан силилась вызвать в памяти хоть одну отцовскую улыбку или теплое объятие его рук. Вспомнить хоть один момент, который бы послужил доказательством того, что отец любил ее, любил по-настоящему.
Синий шелк трепетал на ветру за окном. Пламя свечей и масляной лампы меркло и снова оживало.
Он ведь так желал ей счастья. И теперь оставалось лишь дождаться знака, что его желание исполнится.
Идаан думала обо всем этом и нервно раскачивалась взад-вперед. Когда услышала какой-то звук возле двери, подскочила и заозиралась, будто хотела убедиться, что Адры нет в комнате. А потом он вошел, и она по его глазам поняла, что все кончено.
Адра сбросил на пол плащ. Его яркие одежды выглядели в этой комнате и в этих обстоятельствах неуместно, как залетевшая в лавку мясника бабочка.
А лицо было словно высечено из камня.
– Ты сделал это, – сказала Идаан.
Спустя два вдоха и выдоха он кивнул.
Смесь облегчения и отчаяния – вот что почувствовала Идаан.
Она подошла к Адре, вытащила нож из ножен у него на поясе и уронила на пол.
Адра даже не думал ей помешать.
– Хуже уже ничего не будет, – сказала Идаан. – Все плохое осталось позади.
– Он даже не проснулся, – сказал Адра. – Сонное зелье подействовало.
– Это хорошо.
Адра улыбнулся, но это была недобрая улыбка. Губы у него побелели, а глаза… В глазах был холод и одновременно злость. Ярость и одержимость – вот что увидела в них Идаан.
Он взял ее за плечи и притянул к себе.
Этот поцелуй был нежным, но граничил с насилием.
Идаан в какой-то момент подумала, что вот сейчас Адра распахнет ее одежды и увлечет ее в постель… Почему нет? Все должны были думать, что они именно за этим сюда удалились.
Она прижала ладонь к его паху, но оказалось, что он совсем не возбужден. Адра медленно и спокойно сжал ее руку и отстранил от себя.
– Я сделал это ради тебя, – сказал он. – Я сделал это ради тебя. Ты это понимаешь?
– Да, понимаю.
– И больше никогда ни о чем меня не проси. – Адра отпустил руку Идаан и отвернулся. – Теперь ты до самой смерти передо мной в долгу. А я тебе больше ничего не должен.
– За убийство моего отца? – резко спросила Идаан.
– За то, что я принес тебе в жертву, – ответил Адра и, не взглянув на нее, вышел за дверь.
Идаан побагровела и сжала кулаки. Потом из соседней комнаты донесся стон Адры, шорох его одежд по каменному полу и скрип кровати.
Целая жизнь замужем за этим человеком. И каждое мгновение этой жизни будет отравлено. Он никогда ее не простит, а она всегда будет его ненавидеть. Они сойдут в могилу, вцепившись зубами друг другу в горло.
Идеальная пара.
Идаан тихо подошла к окну и поменяла синий шелк на красный.
Стражники давали Оте ровно столько воды, чтобы он не умер от жажды, и кормили так, чтобы не заморить голодом. Из одежды у него были обноски, в которых он вернулся в Мати, и халат, принесенный Маати.
С приближением рассвета нагретые за предыдущий день стены остывали, и Ота кутался в свою жалкую одежду. Днем чем выше поднималось солнце, тем сильнее нагревало Великую башню, и Ота лежал на полу и потел, как от тяжелой работы. В горле пересыхало, а в висках словно стучали молоты.
Ота решил, что Великие башни Мати – самые нелепые строения в мире. Зимой в них слишком холодно, летом слишком жарко. Находиться в них – то еще удовольствие, что уж говорить о подъеме по крутым винтовым лестницам. Они существовали только для того, чтобы продемонстрировать всем и каждому, что могут существовать.
Мысли все чаще путались, сознание затуманивалось – голод, беспросветная скука, удушающая жара и предчувствие смерти изменили его восприятие времени. Он как будто существовал вне реального мира, всегда жил в этой комнате, а воспоминания уподобились когда-то услышанным историям. Он так и умрет в этой камере, если только не протиснется между прутьями и не бросится навстречу холодному ветру.
Ему уже дважды снилось, как он прыгает с башни, и оба раза он просыпался в панике. Может, поэтому и не мог прибегнуть к последней возможности контролировать свою жизнь. Когда Оту в очередной раз захлестывало отчаяние, он вспоминал, как падал во сне и как остро сожалел о содеянном.
Да, он не хотел умирать. Он исхудал так, что можно было пересчитать все ребра; его постоянно тошнило от жажды; мысли все крутились в голове и не собирались отступать, и он не хотел умирать.
Мысль о том, что его страдания спасают Киян, утешала все меньше. В глубине души Ота даже был рад, что не предвидел, какой жестокий прием окажет ему отец. Если бы знал, мог бы дрогнуть, а теперь уж точно никуда не сбежит. Он проиграет – уже проиграл, лишившись всего, – но не сбежит.
Мадж сидела на высоком табурете с плетенными из тростника ножками, точно такие же табуреты были в их хижине на острове. Она говорила на своем родном языке, речь была мелодичной, слова будто перетекали друг в друга, но Ота, как ни старался, не мог за ними уследить. Он прохрипел, что не понимает, и проснулся от собственного голоса. И снова провалился в дрему… Только одна мысль не давала забыться окончательно. Ему казалось, что где-то рядом крысы прогрызают камень.
А потом короткий, резкий крик вернул его в реальность.
Ота сел. Руки у него дрожали, все видения растворились в воздухе, остались только пол и каменные стены.
В комнате стражников кто-то завопил. Что-то тяжелое ударило по массивной двери с такой силой, что она дрогнула.
Ота встал. Послышались голоса… незнакомые. За многие дни в заточении Ота стал различать голоса своих тюремщиков по тембру и ритму. Но эти принадлежали другим людям. Ота подошел и прижал ухо к тонкой как волос щели между деревянной дверью и каменной стеной.