Страница 128 из 166
Громко хлопнула дверь. Маати обмяк.
Да, он еще злился, но понимал, что позже придется извиниться. Не надо было поднимать руку на библиотекаря. Если бы стерпел грязные намеки, мог бы заставить Баарафа раскаяться, но не сдержался…
Маати посмотрел на разложенные на столе записи. Может, библиотекарь прав и он действительно ведет себя как малограмотный уличный драчун. Возможно, тут действительно нет смысла искать.
Оту в любом случае казнят, Данат займет место отца, а он, Маати, вернется к даю-кво. Он даже сможет утверждать, что успешно справился с поручением.
В конце концов, сейчас Ота умирает от истощения в одной из башен, и разве это не успех? А мелкая неразгаданная тайна вряд ли будет иметь какое-то значение для дая-кво.
Маати сложил записи в конверт, а конверт убрал в рукав. Здесь больше нечего делать. Он устал, он стыдится себя и почти совсем отчаялся. А за стенами библиотеки веселящийся город, который примет его с распростертыми объятиями.
Маати вспомнил Хешая-кво, сарайкетского поэта, который удерживал в своей власти андата по имени Бессемянный, которого еще звали Исторгающим Зерно Грядущего Поколения. Вспомнил и походы своего учителя в кварталы, где можно было развлекаться со шлюхами, упиваться вином и делать ставки в азартных играх. Маати не сомневался в том, что Хешаю были знакомы эти чувства.
Поэт достал из рукава книгу в коричневом кожаном переплете. Этот томик он всегда носил с собой. Открыл и в который раз оценил красивый почерк Хешая. Это была хроника и исследование всех ошибок, которые поэт допустил при пленении андата.
Маати вспомнил последние слова Бессемянного: «Он тебя простил».
От усталости и страха отяжелели ноги и руки. Маати вернул томик обратно в рукав, вернулся к столу, достал записи и снова разложил их перед собой.
Итак, все сначала. Ночь определенно будет долгой.
В дворцовом городке царило буйное, пьяное веселье – так бывает, когда люди верят, что все худшее уже позади. По сути, праздновали братоубийство, но казалось, что среди танцующих, распевающих песни и декламирующих стихи людей помнит об этом только Идаан.
Она, конечно же, вела себя так, как требовала традиция: появлялась в компаниях, в которых ее ожидали увидеть и к которым она принадлежала прежде; пила вино и чай; принимала от благородных семейств поздравления с тем, что теперь она в Доме Ваунеги; краснела от непристойных намеков на ее с Адрой интимные отношения или же отвечала не менее сальными шутками.
Да, она играла роль. О чем свидетельствовал ее макияж, в этот день особенно сложный и яркий. Конечно, любой мог подумать, что густые тени на веках и сочная темно-сливовая помада – это дань празднеству. И только сама Идаан понимала, насколько ей необходима маска.
Когда ночная свеча прогорела до серединной метки, они с Адрой в обнимку, как и положено возлюбленным, покинули дворцовый городок. Никто из видевших, как они уходят, не сомневался в том, чем намерена заняться эта парочка. И естественно, никто не осуждал: к этому времени уже половина города разбилась на пары и ускользнула с шумных улиц в поисках пустых кроватей.
Идаан с Адрой, громко смеясь и притворно покачиваясь, шли к хайским дворцам… Ко дворцу ее отца.
И только когда оказались за высокой живой изгородью, Адра поцеловал ее не напоказ. Его дыхание пахло вином, а теплая кожа – мускусом. Идаан ответила на поцелуй и в этот долгий чувственный момент была искренна.
А когда Адра отстранился и улыбнулся, она снова его возненавидела.
Празднование в залах и галереях хайского дворца шло на спад, все, от представителей самых знатных семейств до последнего огнедержца, уже носили пятна от вина или от чего-то еще на своих лучших нарядах.
К середине ночи пик разгула остался позади. Еще звучали музыка и песни, люди танцевали и беседовали, увлекали друг друга в ниши и боковые комнаты. Старики с серьезным видом рассуждали о том, кто выиграет от прихода к власти Даната. Но по всему чувствовалось, что близится время, когда город должен будет перевести дыхание от многодневных торжеств.
Идаан с Адрой направлялись в ту часть дворца, куда допускались только слуги, рабы и жены хая. Они шли не таясь, да в этом и не было нужды. Идаан провела Адру по нескольким широким лестничным маршам в южные покои дворца.
Там их встретил слуга – седой прихрамывающий старик с розовыми губами. Идаан распорядилась, чтобы их с Адрой не беспокоили ни под каким предлогом. Старик с серьезным видом изобразил позу понимания, но Идаан заметила, как у него заблестели глаза, и это ее порадовало, ведь именно о таком он и должен был подумать.
Адра растворил массивные деревянные двери, и он же закрыл их за Идаан.
– Это ведь не самые лучшие покои? – спросил он.
– Для нас – то, что надо, – ответила Идаан и, подойдя к окну, распахнула ставни.
Великая башня – тюрьма Оты Мати – тянулась к небу широкой черной полосой. Адра подошел и стал рядом с Идаан.
– Кому-то из нас надо пойти вместе с ними, – сказала она. – Если утром Выскочка еще будет жив в своей камере…
– Его там не будет, – перебил ее Адра. – Наемники отца – опытные воины. Он бы их не выбрал, если бы не был в них уверен.
– А мне не нравятся наемники, – сказала Идаан. – Если мы смогли их купить, смогут и другие.
– Они воины, а не шлюхи, – возразил Адра. – Заключили договор и выполнят его. Так они выживают.
В комнате было пять разных источников света, начиная со стеклянных коробочек со свечами и заканчивая масляной лампой с фитилем толще большого пальца Идаан, такой тяжелой, что пришлось передвигать ее вдвоем.
И свечи, и лампу поставили возле открытого окна. Пока Адра зажигал фитили, Идаан вытянула из-под одежд отрезы тонкого шелка, окрашенного в яркие синие и красные цвета. Такие красители были самыми дорогими. Прикрепив синий отрез к верхней раме, Идаан, прищурившись, посмотрела в темноту за окном и увидела ответный сигнал – примерно в половине ладони от вершины Великой башни вспыхнул свет.
Идаан отвернулась от окна. Теперь, когда все свечи и лампа были переставлены, комната погрузилась в полумрак.
Адра надел плащ с капюшоном, а Идаан явственно вспомнила, как сидела над бездной в небесных воротах. Сейчас ощущения почти те же, только перспектива собственной смерти не такая размытая.
– Он бы сам этого хотел, – проговорила Идаан. – Если бы узнал, что мы задумали, он бы позволил нам это сделать. Ты знаешь, что это так.
– Да, Идаан-кя, я знаю.
– Слабость… Это унизительно. Двор перестал относиться к нему с должным уважением. Это недостойный уход для хая.
Адра достал из-под одежд черненый нож с тонким лезвием длиной с палец и, вздохнув, расправил плечи.
У Идаан свело живот.
– Я хочу пойти с тобой, – сказала она.
– Мы уже все обсудили, Идаан-кя. Ты останешься на случай, если кто-нибудь заявится, и сделаешь так, чтобы поверили, будто я здесь вместе с тобой.
– Никто сюда не заявится. Нет для этого причин. А он мой отец.
– Именно поэтому тебе лучше остаться.
Идаан шагнула к Адре и тронула за руку, как выпрашивающая подаяние нищенка.
Ее бросило в дрожь, и она возненавидела себя за это проявление слабости, но ничего не могла с собой поделать.
Глаза Адры были тусклыми, безжизненными, как галька.
Идаан вспомнила Даната, каким он вернулся с юга. Брат выглядел ужасно, и она предположила, что он отравлен или подхватил какую-то заразу. Но причина не в болезни, причина в том, что он стал убийцей, стал тем, кто лишает жизни людей, которых почитал или даже любил. Тех, кого он все еще любит и почитает.
И вот теперь у Адры такие же глаза. Выглядит так, будто он отравлен и его вот-вот стошнит.