Страница 119 из 166
7
i_003.jpg
От железного ошейника к черному как сажа кубу из шлифованного гранита, высотой по пояс взрослому мужчине, тянулась массивная цепь.
Ота сидел на полу спиной к камню – короткая цепь не позволила бы встать – и вспоминал бурого медведя, прикованного к столбу на главной площади одного из предместий Тан-Садара. Он был там и своими глазами видел, как на беднягу натравливали собак – по три зараз. А собравшиеся на площади любители подобных развлечений делали ставки – кто из этих тварей выживет.
Стражники в кожаных панцирях и с мечами наголо были расставлены вокруг гранитного куба так, чтобы все желающие могли видеть пленника. Все места в нижней части зала и оба яруса балконов, уходящие к куполообразному потолку, были заняты богато одетыми знатными горожанами.
Помост напротив пустовал. Оте стало интересно, как поведут себя стражники, если ему вдруг приспичит? Вряд ли позволят помочиться на красивый паркетный пол, но и вежливое сопровождение в уборную тоже маловероятно.
А еще Ота попытался представить, каким его видят утхайемцы. Он не хотел понравиться или вызвать сочувствие, потому что прекрасно понимал: все в этом зале рады видеть его, выскочку, в униженном положении.
Из потайной двери вышли первые члены хайской свиты и заняли места у трона. Ота сразу приметил коричневые одежды поэта, но это был не Маати, а Семай, и, конечно, трудно было не увидеть у него за спиной рослого и мускулистого андата. Семай о чем-то говорил с молодой женщиной в одеждах хайема. Ота догадался, что это его сестра, но имени ее он не знал.
Последние слуги и советники заняли свои места, толпа притихла. И появился хай Мати. Его движения были грациозными ровно настолько, насколько это возможно для умирающего, а роскошные одеяния лишь подчеркивали худобу старого правителя. Ота заметил, что на впалые щеки хая, чтобы хоть как-то их освежить, нанесли румяна.
Шептальники спустились с помоста и разошлись по залу.
Хай принял позу, свидетельствующую об открытии судебного ритуала.
Ота встал на колени.
– Мне сказали, что ты мой сын Ота Мати, которого я отдал в школу поэтов, – проговорил старый правитель.
Шептальники разнесли слова хая по залу. Теперь настал черед Оты, но унижение, страх и злость мешали найти нужные слова. Он молча поднял руки и принял позу приветствия, не формальную, а самую обычную – так крестьянский сын мог бы приветствовать родителя.
Утхайемцы зашушукались.
– Еще мне сказали, что однажды тебе были предложены одежды поэта, а ты отказался от этой чести, – продолжил хай.
Ота хотел встать и выпрямить плечи, но цепь позволяла стоять лишь сгорбившись. Тогда он откашлялся и заговорил, произнося слова четко и громко, чтобы могли услышать и на самой дальней галерее:
– Это правда. Я был ребенком, высочайший. И я был зол.
– Также я слышал, что ты явился в мой город и убил моего старшего сына. Биитра Мати погиб от твоей руки.
– Это неправда, отец. Не стану утверждать, будто от моей руки не погиб ни один человек, но Биитру Мати я не убивал. И у меня нет ни желания, ни намерений становиться хаем Мати.
– Тогда зачем ты сюда явился? – выкрикнул хай и встал с трона.
Лицо старика исказилось от гнева, костлявые кулаки задрожали от напряжения. Ота на своем веку побывал во многих городах, но никогда не видел, чтобы правитель был так похож на обычного человека.
Ота почувствовал, как сквозь унижение и злость пробивается нечто похожее на жалость, и сумел смягчить голос:
– До меня дошли слухи, что мой отец умирает.
Отклик толпы напоминал шорох набегающих на берег волн, и казалось, он будет длиться бесконечно.
У Оты от неловкой позы заболели шея и спина, да и попытки сохранять достоинство в такой ситуации не имели смысла, и он снова опустился на колени.
Отец и сын молча смотрели друг на друга. Хай стоял на помосте, Ота – возле гранитного куба, но казалось, их разделяет море.
Ота хотел ощутить некую связь, некое родство, которое в этот момент могло бы послужить чем-то вроде моста, но так ничего и не почувствовал. То, что хай Мати приходится ему отцом, – это случайность рождения, не больше.
У хая заблестели глаза. Ота заметил, что старик сморгнул, будто на мгновение потерял уверенность в себе. Он не всегда был таким – хаев очень жестко обучали ритуалам, изящным движениям и позам. Ота попытался представить его молодым, полным сил… и в окружении детей.
Хай поднял руку, толпа постепенно стихла. Ота даже не шелохнулся.
– Ты нарушил традицию, – сказал хай. – По поводу того, покушался ли ты на жизнь моего сына, существует множество мнений. Тут я еще должен подумать. Но сегодня пришла весть: Данат Мати завоевал право наследования престола и уже возвращается в город. Я посоветуюсь с ним насчет твоей дальнейшей судьбы. А до той поры ты будешь содержаться в самой верхней комнате Великой башни. И я не допущу, чтобы твои приспешники предали тебя смерти. Данат и я – хай Мати и будущий хай – вместе решим, что ты за существо.
Ота изобразил позу мольбы – на коленях она получилась особенно выразительной. Он понимал: что бы ни случилось, его судьба решена. Если и была слабая надежда на снисхождение, разговор хая с сыном ее точно перечеркнет.
Но среди всего этого мрака и ужаса у него еще оставалась возможность говорить от своего имени, а не от имени Итани Нойгу или кого-то еще. А если его слова оскорбят двор, так он уже приговорен и его положение вряд ли ухудшится.
Пока отец колебался, Ота взял слово:
– Высочайший, я бывал во многих городах Хайема. Я родился в благороднейшей семье и удостоился великих почестей. И если мне суждено принять смерть от рук тех, кто по всем правилам должен меня любить, то, прошу, хотя бы выслушайте меня. В наших городах творится неладное. Наши традиции устарели. Ты стоишь на этом помосте, потому что убивал своих родных. Вы все радуетесь возвращению Даната, который умертвил своего брата, и одновременно собираетесь судить меня по подозрению в таком же деянии. Традиция, которая вынуждает мужчин убивать своих братьев и отрекаться от сыновей, не может…
– Довольно! – взревел хай, и его речь разнеслась по залу без помощи шептальников. – Не для того я все эти годы тащил наш город на своих плечах, чтобы выслушивать нравоучения от смутьяна, изменника и отравителя. Ты мне не сын! Ты утратил право называться моим сыном! Пустил его по ветру! И теперь говоришь мне, что все это… – хай воздел руки, словно хотел обнять каждого мужчину, каждую женщину в зале, более того, хотел обнять дворцы, город, долину, горы, весь мир, – все это – зло? Зло, потому что наши традиции спасают мир от хаоса? Мы – Хайем! Мы правим с помощью силы андатов и не принимаем указаний или советов от посыльных и грузчиков, которые… которые убивают…
Хай закрыл глаза и покачнулся. Молодая женщина, с которой незадолго до этого разговаривал Семай, подскочила к старику и взяла его за локоть. Ота видел, как они шепчутся, но мог лишь догадываться о чем.
Наконец женщина помогла хаю вернуться к трону и сесть. Лицо старика как будто обвисло от боли. Женщина плакала – от слез на щеках появились черные дорожки, – но осанка у нее была величественная, и держалась она куда увереннее отца.
Она шагнула вперед и с вызовом, словно предлагая любому в зале оспорить ее слова, сказала:
– Хай утомлен. По его повелению аудиенция закончена!
Эти слова взбудоражили публику гораздо больше, чем то, о чем говорилось на суде ранее. Люди уже не перешептывались, они не стесняясь говорили во весь голос. Разве такое возможно? Женщина – пусть даже и хайская дочь – взяла на себя право выступать от имени хая? Это неслыханно! Настоящий скандал!