Страница 114 из 166
Семай тоже сел.
– Если бы ты чаще со мной разговаривала, может, я бы реже давал тебе повод злиться.
Идаан резко повернула голову в его сторону, совсем как кошка на охоте, а потом выражение ее лица смягчилось. Она печально и снисходительно посмотрела на Семая и приняла позу извинения.
– Я очень устала. Тоже несу свою ношу, просто делаю это не так грациозно, как ты. И не хочу перекладывать ее на твои плечи.
– Почему ты это делаешь, Идаан-кя? Почему приходишь сюда? Не думаю, что из-за любви ко мне.
– Хочешь, чтобы я перестала?
– Нет, – ответил Семай. – Не хочу. Но если решишь больше не приходить, я пойму.
– Что ж, я польщена, – с нескрываемым сарказмом сказала Идаан.
– То есть ты приходишь сюда, потому что это льстит твоему самолюбию?
Семаю окончательно расхотелось спать. Он смотрел на Идаан и, помимо боли и злости, которые отражались не ее лице, видел что-то еще.
На это Идаан не ответила, просто опустилась на колени и, пошарив, достала из-под кровати свои сапоги.
Семай взял ее за плечо и заставил встать. Чувствовал, что она вот-вот может заговорить, что слова уже совсем близко.
– Я готов просто делить с тобой постель, – сказал он. – Я с самого начал знал, что Адра – мужчина, с которым ты намерена провести жизнь, а я не смог бы стать для тебя таким мужчиной, даже если бы ты этого хотела. Но ты мне дорога, и я хочу быть твоим другом.
– Ты хочешь быть моим другом? – переспросила Идаан. – Как мило. Сначала затащил в постель, а теперь снизошел до предложения дружбы?
– Точнее будет сказать, что это ты меня затащила, – поправил ее Семай. – И сдается мне, люди очень часто так поступают, совершенно не заботясь о чувствах партнера. И даже если желают ему зла. Да, мы нарушили общепринятую последовательность в отношениях – насколько мне известно, люди обычно сначала стараются узнать друг друга и только потом прыгают в койку. Впрочем, из нашей с тобой ситуации следует, что ты должна серьезнее ко мне относиться.
Идаан отстранилась от поэта и приняла вопросительную позу.
– Ты же знаешь: когда я говорю с тобой, то делаю это не для того, чтобы поскорее распахнуть твой халат, – пояснил свою мысль Семай. – Когда я с тобой говорю, я хочу стать тем, с кем ты можешь общаться, вот и вся правда. Я не преследую никакой другой цели, кроме самого общения с тобой.
Идаан вздохнула и села на кровать. Пламя единственной свечи окрашивало ее лицо в желтоватый цвет.
– Ты любишь меня, Семай-кя? – спросила она.
Поэт сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он стоит у самой двери. За этой дверью – ее мысли и страхи. Все, что привело эту девушку в его постель, вот-вот явит ему себя. Осталось лишь произнести вслух банальную ложь. Эти лживые слова тысячи мужчин произносят и по более мелким поводам.
Искушение было велико, но он сказал:
– Идаан-кя, я тебя не знаю.
К его удивлению, она улыбнулась. Надела сапоги, не заботясь о шнуровке, а потом наклонилась к нему и поцеловала, нежно прикасаясь ладонью к его щеке.
– Тебе же лучше, – тихо сказала Идаан.
По коридору шли молча. Ставни на ночь закрыли, и воздух стал затхлым. Семай проводил Идаан до парадных дверей, там сел на ступени крыльца – смотреть, как она уходит, исчезает за деревьями.
Сверчки не умолкали, а луна все так же заливала ночь голубым светом. Семай слышал, как, пролетая над прудами и бассейнами, резко пищат летучие мыши. Где-то шумно захлопала крыльями сова.
– Тебе пора спать, – сказал скрипучий, как гравий, голос у него за спиной.
– Да, пожалуй, – отозвался Семай.
– На рассвете встреча с резчиками.
– Верно.
Размягченный Камень опустился на ступеньку рядом с поэтом. Массивные плечи чуть приподнялись, а потом опустились, но этот «вздох» скорее можно было назвать невысказанной репликой.
– Она что-то задумала, – произнес Семай.
– Возможно, просто поняла, что ее тянет к двум разным мужчинам, – заметил андат. – Такое случается. И с тобой она не сможет построить свою жизнь. А вот с другим…
– Нет. – Семай говорил медленно, позволяя мысли формироваться одновременно со словами. – Ее тянет не ко мне. Не ко мне одному.
– Ей может льстить, что ты ее вожделеешь. Я слышал, такое способно вызвать любовь.
– Ее тянет к тебе.
Андат посмотрел на поэта, и его рот растянулся в улыбке.
– Если так, она будет первой. Никогда не думал завести любовницу. И вряд ли знаю, что с ней делать.
– Не в этом смысле, – сказал Семай. – Она хочет меня из-за тебя. Потому что я поэт. Если бы я не был поэтом, она бы сюда не приходила.
– Это обидно?
Какая-то мошка села на руку Семая. Крошечные крылья щекотали кожу. Поэт рассмотрел мелкое серое насекомое, не сознающее нависшей над ним опасности, а потом сдул его в темноту ночи.
Андат молча ждал ответа.
– Вообще, следовало бы обидеться, – сказал Семай.
– Тогда, может, стоит научиться.
– Чему? Обижаться?
– Если ты считаешь, что следовало бы.
В глубинах сознания поэта зарождалась буря. Постоянная, неизменяющаяся мысль, которой и было сидящее рядом с ним существо, шевелилась, толкалась, брыкалась, как младенец в утробе матери. Или как узник, который пробует на прочность стены своего узилища.
– Ты не пытаешься мне помочь, – сказал Семай.
– Да, – согласился андат. – Не особо.
– А другие понимали своих возлюбленных? Поэты, что были до меня?
– Откуда мне знать? Они любили женщин, женщины любили их. Они использовали женщин, женщины использовали их. Вы, может, и нашли способ держать меня на коротком поводке, но вы всего лишь люди.
Ирония заключалась в том, что из-за незажившей раны Маати проводил в библиотеке больше времени, чем прежде, когда притворялся, будто занят исследованиями. Только теперь не просиживал там с утра до полудня, а приходил в тишине восстановить силы после напряженных поисков Оты.
Пятнадцать дней назад Итани Нойгу покинул стены дворца и бесследно исчез. Четырнадцать дней назад наемный убийца пырнул Маати ножом в живот. И тринадцать дней назад случился пожар в подземной тюрьме.
За этот срок Маати узнал все, что только можно было узнать об Итани Нойгу, посыльном Дома Сиянти, и почти ничего об Оте-кво.
Итани занимался «благородным ремеслом» около восьми лет. Одно время он жил на Восточных островах, зарекомендовал себя обаятельным человеком, и пусть его еще нельзя было назвать мастером, но посыльным он стал весьма высокого уровня.
У Итани были любовницы, одна в Тан-Садаре, другая в Утани, но он порвал с обеими, когда завязал отношения с хозяйкой постоялого двора в Удуне. Все его приятели отказались поверить в то, что Итани – это изгой Ота Мати, который стал ночным кошмаром для всего Мати.
Чего только Маати не испробовал – заходил издалека, задавал вопросы с подвохом, пытался давить, обхаживал, угрожал, – но ни у кого не смог выведать хоть что-то новое об Оте-кво. Никаких намеков на маскировку под другую личность, никаких тайных встреч где бы то ни было с кем бы то ни было.
Ота должен был плести заговоры против отца, против братьев, против родного города, но как Маати ни старался, как ни копал в этом направлении, неизменно находил пустоту.
Все это лишь подтверждало правильность вывода, к которому пришел поэт, истекая кровью на каменных плитах во дворике Мати. Ота не стремился занять трон отца, не убивал Биитру и не нанимал убийцу для Маати.
И все же Ота какое-то время пробыл в городе.
Маати написал даю-кво обо всем, что ему стало известно, о своих догадках и о том, что вызывает определенные вопросы, но ответ пока не пришел и вообще мог прийти через несколько недель. А к этому времени, подозревал Маати, старый хай мог уже умереть. От одной этой мысли поэту становилось тяжело на душе, и библиотека помогала ему хоть как-то отвлечься.